Пётр Лебеденко - Льды уходят в океан

Лютиков засмеялся.

— Почему интересуюсь именно этими рабочими? Какая же это тайна? Мне просто надо выяснить отношение секретаря парткома к Езерскому и Хрисановой. И, повторяю, я очень доволен, что это ваше мнение совпадает с моим.

Лютиков объяснил: город должен послать нескольких специалистов в Индию. В том числе двух сварщиков. Безусловно, лучших. Он, Лютиков, понимает, что это связано с большими трудностями для доков: лишиться таких сварщиков — дело не простое. Но таково решение обкома. Его же личное мнение — послать за границу Хрисанову и Езерского. По производственным показателя они вполне подходят, им можно оказать такое доверие…

— Вот и вся тайна, — снова засмеялся Сергей Ананьевич. — Между прочим, я уже сказал в обкоме о том, что будем посылать Хрисанову и Езерского. Хотя группа будет выезжать не скоро, оформлять документы необходимо уже сейчас. И я прошу вас, Петр Константинович, срочно написать на Хрисанову и Езерского соответствующие характеристики. Когда вы сможете это сделать?

Смайдов посмотрел на Лютикова. У Сергея Ананьевича, кажется, было действительно хорошее настроение. Правда, в чуть прищуренных смеющихся глазах нет-нет да мелькнет настороженность, и даже больше — требование не говорить ничего такого, с чем он не согласится. И тогда все будет отлично.

— Я не могу написать на Езерского соответствующую характеристику, — слегка подчеркнув слово «соответствующую», сказал Смайдов.

— Не можете?

Смех в глазах Лютикова сразу потух, ничего веселого и добродушного не осталось в его лице. Но, как ни странно, от этой метаморфозы Петр Константинович почувствовал облегчение. Ему значительно проще было иметь дело с настоящим Лютиковым, с таким, каким он его знал, а не с тем, который минуту назад своим «дружеским расположением» пытался сбить Смайдова с толку.

— Да, не могу, Сергей Ананьевич, — повторил Смайдов. — И вы знаете, почему. Езерский не тот человек, кому можно доверить представлять наших рабочих за рубежом. Неужели вы сами этого не понимаете?

— Представлять наших рабочих за рубежом?! — наигранно-удивленно воскликнул Лютиков, — Разве я сказал, что Езерский направляется за границу в качестве руководителя рабочей делегации? Простите, Петр Константинович, но я, видимо, не обладаю достаточным чувством юмора, чтобы по достоинству оценить вашу шутку. Или вы меня не поняли? Езерский поедет в Индию в качестве рядового сварщика. Он будет там работать, а не кого-то представлять. Теперь, надеюсь, вы уяснили суть дела?

— Уяснил. Езерский будет там не только работать, но и жить. А разве можно быть уверенным, что он ничем там себя не скомпрометирует? Я не могу за это поручиться, Сергей Ананьевич. Не могу взять на себя такой большой ответственности.

— Страхуетесь? Вернее, перестраховываетесь?

— Нет. Просто не могу легкомысленно отнестись к важному делу.

— Значит, к важному делу легкомысленно отношусь я? Так вас следует понимать?

Петр Константинович поморщился, но ничего не ответил. «Неужели Лютиков действительно убежден, что именно Езерский — самая подходящая кандидатура? Почему Езерский, а не кто-нибудь другой? Не Борисов ли подсказал ему эту нелепую мысль? Он ведь не раз говорил: „Сплавить бы куда-нибудь Езерского, чтобы не мутил воду, но потихоньку сплавить, без шума…“ Нет, так нельзя. Езерского — в Индию? Ни в коем случае… Вот если бы Марка Талалина… Да, Талалин и Хрисанова. Вдвоем… Черт возьми, это было бы как нельзя кстати и для Марка, и для Кердыша».

Петр Константинович поближе придвинул свой стул к столу Лютикова и уже не мрачно, а с надеждой посмотрел на него. Сейчас он ему обо всем расскажет. Не может быть, чтобы Лютиков с ним не согласился. В конце концов он попросит его об этом.

— Сергей Ананьевич, — проговорил он, — если разрешите, я…

Лютиков в это время извлек из ящика какие-то письма и бросил их на стол. Бросил с непонятным для Смайдова раздражением и с таким же раздражением в голосе сказал:

— Ваше упрямство, Петр Константинович, меня поражает. А между тем давно бы пора уяснить, что это упрямство часто вас подводит. Вот послушайте, что пишут товарищи по поводу другого, весьма знакомого вам человека. Может, это переубедит вас? Знаете, о ком идет речь? О бывшем бригадире — сварщике Беседине. Одну минутку… «Начальник цеха Илья Семенович Беседин не только самоотверженным трудом, но всем своим поведением завоевал любовь и уважение большого коллектива инвалидов Великой Отечественной войны… Хороший товарищ, чуткий и отзывчивый человек, Беседин пользуется огромным авторитетом среди бывших фронтовиков, людей, которые особенно ценят дружбу и товарищество…» И дальше: «Мы хотим выдвинуть Илью Семеновича Беседина кандидатом в депутаты городского Совета». Это о чем-нибудь вам говорит, Петр Константинович?

Смайдов молчал. Незаметно поглаживал пальцы протеза и молчал.

— А вот письма простых людей, трудящихся и пенсионеров города, написанные в адрес руководителей артели, где работает Беседин. Все это я на время взял в редакции газеты, взял, чтобы познакомить с этими письмами лично вас. Слушайте: «Я, рабочий рыбозавода Лукин, прошу объявить благодарность вашему сварщику товарищу Беседину за то, что он бескорыстно помог мне в трудную минуту, когда я особо нуждался в такой помощи. Прошу объявить ему благодарность за чуткость, за человеческое отношение…» Теперь вы понимаете свою ошибку? Человека, которого вы просто-напросто выгнали с работы, выдвигают кандидатом в депутаты! Вам есть о чем подумать, товарищ Смайдов!

Петр Константинович осторожно сказал:

— Простите меня, Сергей Ананьевич, но мне не верится, что Беседин такой, как о нем здесь пишут. Не преувеличение ли это?..

Лютиков взял в руку карандаш и стал постукивать им о настольное стекло. Стукнет — взглянет на Смайдова, потом опять стукнет — и опять взглянет. Наконец, едко усмехнувшись, он проговорил:

— Вам не верится. Вы ведь очень проницательный человек. Вы всех видите насквозь: и Беседина, и коммунистов из артели, которые по-иному оценивают Беседина, и Езерского, одного из лучших сварщиков доков. Все эти люди недостойны того, чтобы им верили. Секретарь парткома Смайдов верит только в свою непогрешимость, руководствуется только своими эмоциями… — Лютиков отбросил карандаш и смахнул разбросанные по столу письма в ящик. — Вы, кажется, хотели мне что-то сказать? Слушаю вас.

— Будь я на месте руководителей артели, я воздержался бы от поспешного выдвижения Беседина кандидатом в депутаты, — сказал Петр Константинович.

Сказал и тут же подумал, что говорить этого не следовало. Вполне ведь вероятно, что Лютиков сам кое-что подсказал руководителям артели. А если это так, то спорить абсолютно бесполезно. «А вам-то теперь какое дело до Беседина?» — скажет он.

Лютиков примерно так и сказал:

— О Беседине теперь будут беспокоиться другие. Разве у вас мало своих дел?

— Не мало! — с готовностью согласился Смайдов и через силу улыбнулся.

Смайдов не мог отрешиться от мысли, что именно сейчас он должен сделать все от него зависящее, лишь бы помочь Марку Талалину, Людмиле и Сане Кердышу выйти из того тупика, в который завели их сложные отношения. Вряд ли представится еще такая возможность помочь им устроить свою жизнь…

И, продолжая все так же неестественно улыбаться, Петр Константинович стал рассказывать Лютикову о Марке, Людмиле и Сане Кердыше.

Вначале он не был уверен, что Лютиков станет слушать до конца. Ждал: Сергей Ананьевич взглянет на часы — некогда мне, дескать, выслушивать разные любовные истории…

Но потом это чувство неуверенности прошло. Лютиков, кажется, слушал с интересом, и хотя по выражению его лица невозможно было понять, что он обо всем этом думает, у Смайдова складывалось впечатление, что тот разделяет его взволнованность. «Черт возьми, — подумал Петр Константинович, — было бы здорово, если бы он согласился! Ради этого стоило на несколько минут поглубже спрятать свою неприязнь…»

— Если бы Талалин уехал с Хрисановой, — горячо говорил Смайдов, — Кердышу легче было бы пережить свое горе. В разлуке все чувствуется не так остро, время многое стирает из памяти. Особенно у молодых людей, которые только начинают жить.

Лютиков вдруг сказал:

— Должен признаться, я никогда не думал, что бывший летчик может быть таким… Ну, сентиментальным…

— Почему же сентиментальным? — мягко возразил Смайдов. — Разве участие в личных судьбах людей — сентиментальность?

Лютиков пожал плечами.

— Я не хотел вас обидеть. Но как ни интересно то, о чем вы рассказываете, Петр Константинович, все это, мне кажется, скорее относится к области лирики, чем к нашей работе. Вы со мной не согласны? Если мы будем в первую очередь думать об устройстве личных дел Талалиных, Хрисановых и Кердышей и только потом — о государственных задачах… Вы понимаете, какой это скользкий путь? Простите меня, пожалуйста, но у меня складывается впечатление, что вы вольно или невольно заражаетесь мелкобуржуазными тенденциями. Хотя и исходите из лучших побуждений.