Лев Канторович - Полковник Коршунов

На трамплине прозвенел гонг, и судья махнул флагом.

Первый прыгун взлетел над лесом. Он прыгнул некрасиво, слишком мало наклонился вперед, беспорядочно махал руками и упал в самом начале горы приземления.

Борис подошел к подножию горы приземления, когда гонг прозвенел второй раз и второй лыжник понесся по трамплину. Только после того, как лыжник прыгнул и устоял, пронесся по прямой и завернул, рукой коснувшись снега, только после этого Борис заметил, что стоит рядом с девушкой в синей альпийской шапочке.

— Хороший прыжок, — сказала девушка.

— Маша! — сказал Борис.

Девушка нахмурилась и посмотрела на него.

— Вы…

— Я — Борис Горбов, и я сразу узнал тебя, Маша. Еще там на горе я узнал тебя, хотя ты здорово изменилась и мы не виделись массу лет.

— Горбов! — девушка улыбнулась и протянула руку. — Сколько же лет мы с тобой не видались?

— После школы я ни разу не видел тебя, Маша. Школу мы кончили уже шесть лет тому назад. Шесть лет мы и не виделись. Ты здорово изменилась за эти шесть лет. Ты стала совсем взрослая. Какая-то серьезная стала.

— Ты тоже изменился, хотя, в общем, тебя нетрудно узнать. Собственно, я должна была бы сразу узнать тебя.

— Что же ты делаешь теперь, Маша?

— Я кончила институт, и меня оставили при нем. Я занимаюсь историей, Борис. Это очень интересно. А ты? Чем ты занимаешься?

— О, я здорово отстал от тебя. Мне пришлось после школы пойти работать на завод, и потом я служил в армии. Только теперь мне удалось взяться за учение. Только мне еще далеко до окончания института.

— В каком ты институте?

— О, я еще даже не в институте. Я кончаю рабфак, Маша.

Они помолчали. Борису очень хотелось спросить, вышла ли она замуж, но вместо этого он спросил:

— Ты не замерзла, Маша?

— Смотри, смотри… — сказала она.

Третий прыгун несся по настилу трамплина.

— Это Иванов, — сказал Борис.

Прыгун кончил разбег и взлетел в воздух. Он сильно наклонился вперед, и казалось, что ноги с тяжелыми лыжами отстают, не поспевают за стремительным полетом согнутого тела. Крутая траектория полета огибала склон горы приземления; полет, казалось, давно уже должен был бы окончиться, но лыжник летел по воздуху, и секунды казались длинными, и руки лыжника махали медленно и плавно, и он еще больше склонился вперед.

— Вот это прыжок… — тихо сказала Маша.

Борис обернулся и увидел, что она стиснула зубы и глаза ее широко раскрыты.

— Он разобьется, — так же тихо сказала она.

— Нет, — сказал Борис. В самом конце полета прыгун выпрямился и приземлился.

Лыжи громко ударили о твердую и гладкую поверхность горы.

Лыжник устоял на ногах и несся мимо зрителей, подняв одну руку. Ветер сорвал с него шапку. Зрители аплодировали. Маша воткнула в снег палки и хлопала в ладоши.

Прыгун повернул, остановился и пошел обратно.

— Браво, Иванов! — кричали зрители.

— Браво, Иванов! — кричала Маша.

Судья на вышке объявил в мегафон:

— Шестьдесят два метра…

Прыгун прошел близко от Бориса.

— Здравствуй, Горбов, — негромко сказал он.

— Здравствуй, Иванов, — сказал Борис.

Он заметил, как Маша внимательно следила за всеми движениями Иванова.

Лицо у Иванова было сосредоточенное и немного усталое.

— Это — настоящая храбрость… — сказала Маша.

Борис улыбнулся.

— Это совсем не так уж страшно, — сказал он.

— Стоя здесь, внизу, легко говорить все, что угодно, — сказала Маша, и брови ее нахмурились.

— Но я могу подняться туда и прыгнуть, если тебе так хочется, — сказал он.

— Ну, прыгни. Прыгни — и тогда говори, — сказала она.

— Хорошо.

Он пошел к трамплину. Он в самом деле мог прыгнуть, он уже много раз прыгал с этого трамплина, но, отойдя от Маши, он подумал, что может быть случайность, что он не имеет права рисковать перед боем, и что если он повредит себе ногу или руку, то боя не будет. Он повернул назад. Маша смотрела на него, и он увидел в ее глазах то же выражение, как тогда, когда она смотрела на прыжок Иванова.

— Что же ты? — сказала она.

— Я не могу сегодня прыгать, — сказал он. Лицо его было спокойно.

— Жаль, — сказала она и отвернулась. Он молчал и смотрел на ее волосы. Волосы выбивались из-под синей шапочки, и мелкие завитки закрывали шею.

— Я замерзла, — сказала она.

— Пойдем, — сказал он. — Я провожу тебя, если можно.

Они пошли к лыжной базе. Сначала они шли быстро, чтобы согреться. Он заметил, что Маша старается идти по всем правилам, но движения ее несвободны. Лыжное оборудование у нее как у заправского чемпиона, но ходит она, как видно, не очень хорошо.

Потом на базе они оделись, связали лыжи и бегом спустились к станции. Поезд уже подходил.

В вагоне они сидели рядом и говорили всю дорогу. Они вспоминали школьные годы и товарищей, смеялись над учителями, и им было весело, и казалось, будто школа была совсем недавно, а с тех пор прошло уже шесть лет.

— Ты всегда был драчуном, — сказала она. — Ты был драчуном и задирой, и я терпеть тебя не могла.

— А я просто никогда не обращал на тебя внимания, — сказал он, смеясь.

— Ты вечно искал случая подраться. Ты был как петух, — сказала она. Ты и теперь любишь драться?

— Нет, — сказал он и мучительно покраснел. — Нет, Маша, теперь я совсем не люблю драться.

Она не заметила его смущения. Она не переставала говорить до самого города, а он молчал и смотрел на нее. Она казалась ему красавицей.

Она была в синей альпийской шапочке и в шубе с меховым воротником. Зимние сумерки быстро сгущались, и в вагоне становилось все темнее и темнее.

Потом Борис провожал ее до дому. Он нес ее лыжи. Она держала его под руку — и говорила, говорила без конца. Они попрощались в темной парадной, и, отдавая ей лыжи, он подумал, что случилось бы, если бы он обнял и поцеловал ее.

Она крепко, по-мужски пожала ему руку.

Ночью она ему приснилась. Она хмурила брови и говорила сердито:

— Стоя здесь, внизу, легко говорить все, что угодно.

А он, Борис, шел вверх по длинной снежной горе, и он шел уже страшно давно, и вершина была недалеко, но он не мог дойти до вершины, и он знал, что ему никогда не дойти, но он шел, шел все вверх и вверх…

Утром Борис проснулся рано и сразу подумал о Маше. Он долго лежал в постели. Потом вспомнил, что до боя осталось два дня.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Титов шел через зрительный зал. Он шел медленно, ни на кого не глядя.

На нем был сиреневый костюм и малиновый свитер. Завсегдатаи боксерских состязаний за его спиной называли его имя: «Титов идет… Титов… Титов…» И Титов слышал восторженный шепот за своей спиной.

Две девушки в ярких шелковых платьях с зеленоватыми от перекиси волосами и с подкрашенными ресницами и губами, увидев его, обе разом улыбнулись ему. Одна из них окликнула:

— Вова, привет!

Титов еле заметно кивнул. Он шел дальше. Девушки молча смотрели на его широкую спину, на его сиреневый костюм и могучую шею.

В первом ряду, возле помоста с рингом сидел человек в гимнастерке полувоенного образца и в щегольских сапогах. Титов остановился возле него. Человек встал и пожал руку Титову. Титов улыбнулся, склонив напомаженную голову. Некоторое время он и человек в полувоенной гимнастерке тихо разговаривали и смеялись.

У человека в полувоенной гимнастерке было мягкое лицо пьяницы и тусклые глаза. Он похлопал Титова по спине.

Титов улыбнулся и прошел в боковую дверь за рингом.

В первом ряду по другую сторону зала Филипп Иванович рассказывал соседям о Титове и о его боксерских качествах. Филипп Иванович был объективен, совершенно объективен, и его соседи, среди которых были завсегдатаи боксерских состязаний, но были и новички, услышали подробную и основательную лекцию о боксе. В числе завсегдатаев был один толстый молодой человек. Он был жирный, этот молодой человек, но он хотел казаться необычайно сильным и весь надувался. Он думал, будто тогда жир выглядит как мускулы. Он не занимался никаким спортом, но считался спортсменом. Он разговаривал глухим басом и нарочно был груб и резок. Титов ему очень понравился. Он постарался придать своему лицу такое же выражение, как у Титова, и от этого еще больше надулся. Он был поэтом, этот толстый молодой человек, он думал о том, как он напишет стихотворение о боксере, и стихотворение получится мужественное-мужественное.

Филипп Иванович волновался. Он волновался за исход боя средневесов, он волновался за Бориса Горбова и поэтому особенно горячо расхваливал Владимира Титова. Филипп Иванович, действительно, хорошо знал бокс. Его слушали внимательно и не перебивали.

Титов прошел в уборную и начал медленно раздеваться.