Петр Смычагин - Тихий гром. Книги первая и вторая

— Остальные тоже здесь… Пусть… назовет хозяин среднюю базарную цену — я заплачу́..

Радостно запрыгало сердце у Мирона, как услышал эти покорные слова. Колотится внутри неуемно. Сразу-то и цену сказать не сообразил. Уж когда на улицу вышли, назвал ее. Выходило без малого четыреста рублей — огромная сумма по крестьянской мерке. Для Яманчуева это не деньги. Через его сухие, жилистые руки десятки, а может, сотни тысяч рублей переваливаются, да еще приворовывать не брезгует.

— Спасибо, Василий Никитич! — таял в искренней преданности Мирон, взбираясь на козлы. Его место в ходке занял Яманчуев, собравшийся ехать домой за деньгами. — Оттоль завернем к тебе с благодарностью.

Поколесив по узким кривым улочкам, остановились возле парадного крыльца небольшого двухэтажного дома. Низ выложен был из красного кирпича, а верхний этаж — деревянный. Оставив Тихона с конем у ворот, Мирон поспешил за хозяином вверх по скрипучей крутой лестнице.

Вошли в полупустую комнату, где, кроме небольшого ковра на полу, трех стульев и ковра на стене, решительно ничего не было. Указав на крайний стул, Яманчуев велел подождать, а сам, подняв западню рядом с ковром, юркнул под нее и захлопнул за собой творило.

Поначалу ждалось Мирону весело. Думки, понятно, в голову разные лезли. Даже такая мыслишка промелькнула: а не к лучшему ли это, что быков-то украли? Сколько бы с ними возни было, хлопот! За неделю никак не справиться. А тут сразу — живые денежки на ладошку. Чернову Василию Никитичу, хоть однокашник школьный, рублей двадцать-тридцать придется уделить за такую находку.

Однако все это возилось в голове у Мирона минут пятнадцать, не больше. Потом откуда-то изнутри начал подбираться к нему противный озноб. Не пожалел, что шапку не снял, когда вошел: в татарских домах это совсем не обязательно — икон-то нету.

Часа через два обуял Мирона непрошеный страх. Нет никого. И внизу — ни единого звука, словно в воду канул хозяин. Подозрения всякие в мозгу зашевелились. Уйти мужику захотелось. Так и уйти боится: враз да воротится хозяин — подождать велел. Скажет, не дождался, пеняй на себя. И сидеть никаких сил нет. Все чаще в окошко стал оглядываться на брата. А тому, видать, вовсе невмоготу стало — ходит возле ходка взад-вперед, руками себя похлопывает крест-накрест для сугрева. Деревяшкой своей всю землю возле ворот истыкал. На дворе-то совсем похолодало, снежинки редкие-редкие по одной пролетают.

Сколько времени так прошло — не сообразишь. По всей видимости, часа четыре минуло.

Наконец в сумеречной, гнетущей тишине этой пустой комнаты враз — без единого предварительного звука — распахнулась западня. Из проема, с трудом помещаясь в нем, высунулся по грудь громадный татарин в тюбетейке на бритой голове.

— Ты чего здесь сидишь? — прошипел татарин, выворачивая белки глаз из-под тяжелых век и шевеля обвисшими черными усами. Выше из подпола он почему-то не поднимался. — Твоя чего здесь надо?!

Оцепенев окончательно, Мирон через великую силу шевельнул присохшим языком и не своим голосом пролепетал:

— Хозяина жду… Яманчуева…

— Какой такой хозяин? Какой такой Яманчуев? — озверело спросил татарин, нервно дернул тяжелым бритым подбородком. — Ты зачем врешь? Это — мой дом! Не знаю Яманчуев. Тебя зачем шайтан принес? Воровать пришел, грабить?!

В большой волосатой руке татарина над самым ковром блеснуло лезвие кинжала, и Мирона неведомой силой вынесло за дверь. Не помня, как пересчитал ступени крутой лестницы, оказался на улице и молча полез в ходок.

— Ну, получил, что ль? — едва шевеля озябшими губами, спросил Тихон.

— К Чернову! — обронил вместо ответа брат.

Дорогой, вглядываясь в бледное лицо Мирона, Тихон окончательно понял, что стряслась беда. Только перед самым полицейским участком Мирон в двух словах рассказал о случившемся. Раньше и говорить-то не мог — трясло его беспощадно.

К Чернову Мирон вошел бочком и остановился у двери, не смея двинуться дальше. Василий Никитич не предложил ему даже сесть. Потирая одну о другую пухлые руки, лежавшие на столе, он безучастно выслушал горький рассказ Мирона, покашлял глухо, толкнул кулаком правый ус и не громко, но твердо сказал:

— Теперь уж, Мирон Михалыч, ничего сделать я не могу.

— Да как же не можешь-то, Василий Никитич? — взмолился проситель. — У тебя власть! Куда ж мне теперя ограбленному, обманутому податься? От друга детства, можно сказать…

— Хоть ты и друг, — безжалостно отрезал Чернов, — а ручку-то не позолотил в таком деле. А Яманчуев не простой мужик — ба-а-льшой купец, знатный в городе человек! Его скалка толще.

— Дак ведь ежели б дело-то выгорело, нешто остался бы я в долгу? Да еще перед другом!

— Дружба дружбой, а табачок врозь. Не обессудь на прямом слове. Прогорело, Мирон Михалыч, твое дело навылет. Сказываю, толще купецкая скалка, — ухмыльнулся Чернов. — Аль не уразумеешь никак?

— Чего уж тут разуметь, — безысходно вздохнул проситель.

Ему показалось, что не друг и не пристав сидит против него, торча над столом в полтуши, а тот же татарин, что высунулся из подпола по грудь и так же вот вначале положил толстые руки на ковер. Только голова у этого не брита да усы топорщатся в стороны, а не висят. Без ножа дорезал, разбойник.

— Прощай, стал быть, Василий Никитич, — боязливо попятился Мирон к двери. — Не ко двору, знать, лапотный мужик тута.

— Прощай! — донеслось из-за полупритворенной двери.

На этот раз Тихон дожидался брата в прихожей. И покурить не успел, как тот вылетел от пристава.

— И тут, видать, несолоно хлебамши отужинал? — выходя на крыльцо за братом, спросил Тихон.

— Рука руку моет, плут плута кроет, — безнадежно отмахнулся Мирон, влезая в ходок. — Поехали. Все они — и казачишки, и татары — одним миром мазаны.

— А Петля вон не казак и не татарин, да в одной с ими шайке, — возразил Тихон, поворачивая коня на дорогу и выплюнув припаливший усы окурок. — А работники на бойне — татары ведь, да помогали нам шкуры отыскать. Стало быть, не за одно они с хозяином-то. Какой прок им от его дармовой наживы?.. По-моему, кто побогаче да понахальнее, того и верх. Пока мы караулили тот дом, черт-те чего дожидаючись, татарин казачишке рот законопатил: половинку от наших быков кинул ему в лапу — и все довольны, окромя нас… Ведь мы ему больше тридцатки никак бы не дали. Чернов понимает это. А Яманчуев небось сотни две отвалил, а то и боле.

Ветерок, выстоявшийся и продрогший за день, уносил говорливый ходок в темноту осенней ночи. За городом редкий снег тонким слоем выбелил дорогу, чистым полотенцем брошенную под ноги коню. По бокам, потерявшись в стерне, снег не белеет так ярко и ровно.

Удивительна бывает уральская погода: то зима раным-рано постучится, то снова лето воротится. И совершается все это до того скоро, что не враз приноровишься к переменам. Порою в июле зарядит холодное ненастье — хуже промозглой осени. А то в октябре такая теплынь разольется — что весна красная. Озими под приветливым солнышком свежо зеленеют и нежатся, радуя глаз хлебороба. Отава по сенокосным угодьям шелковисто взметнется, и несвезенные на гумно ски́рды сена кажутся на ней застарелыми, прошлогодними. Для пущего сходства с весною мухи оживут, букашки разные. Глядишь, даже мотылек запорхает весело. Но все это кратковременно и призрачно, потому как лес-то голый, задумчивый стоит, опустелый — засыпает он. И не будят его птичьи хоры, дремать не мешают. Редкая пичуга застенчиво пискнет и смолкнет.

В предрассветных потемках побежала Дарья Рослова в новый дом свежих щепочек набрать, чтобы самовар разжечь. На ноги кожаные опорки насунула второпях — недалеко тут дойти-то, не успеешь озябнуть. Щепок, стружек насобирала в старую корзину — и назад. С плотины-то подыматься стала — заскользили ее опорки на обледенелой покатости, упала. Подобрала щепки, вылетевшие из корзины, разогнулась и невдалеке встречного увидела. Голова не поймешь чем закутана, шуба длинная нараспашку, а на ногах — бабьи, кажись, ботинки. Ступает опасливо, ноги передвигает медленно — привидение, дай только!

Пригляделась Дарья и ахнула, как поравнялся с ней человек:

— Катька, чертовка! Жива-здорова?

— Жива, — ответила Катька, будто из-под могильной плиты.

— Не признала я тебя. Либо помрешь, либо королевной богатой станешь.

— Богатой, знать, стану, — загробно тянула Катька, прикрывая праздничной шалью бледное лицо. Глаза у нее большие, провалились в глазницах. Под распахнутой шубой с чужого плеча — коротенькая пальтушка, в какой была она у Рословых в последний вечер. — Замуж ведь отдают меня…

— Слыхали про это, да что за свадьба без невесты. Эт где ж тебя черти носили чуть не две недели, милушка? Мать-то совсем извелась.