Когда зацветут тюльпаны - Юрий Владимирович Пермяков

и тяжелое. — Он устал… А я… а рабочие с дальних буровых, думаешь, не устали?

— Что ты хочешь сказать? — спросил он, складывая газету.

— А то… Почему не выслал трактор с будкой? Мы по такой грязище шли… Ведь тебе три раза звонили, и ты обещал.

— Тракторов мало. Ты об этом знаешь не хуже меня. А те, что есть, были посланы на другие буровые.

— На какие?

— На левобережье Кинеля. Там заливные луга…

— Но ведь мы за лугами… Двенадцать с лишним километров!

— Оставим этот бесполезный разговор. Я хочу есть. Ужин готов?

Она молчала и со слезами на глазах смотрела на него.

— Я спрашиваю, ужин готов?

Что она могла ответить? Ничего. И она промолчала. Ее жгла обида, все в ней бунтовало, но она почему-то промолчала. Быстро сбросила с себя промокшую одежду, умылась, насухо вытерлась чистым полотенцем и начала готовить ужин.

А через неделю или две после этого, когда она точно так же задержалась на работе, Никита прямо заявил ей:

— Тебе нужно бросить работу. Получаю я достаточно, на двоих хватит. Завтра оформляй расчет.

Галину поразили неожиданность и бесцеремонность такого заявления, и она принужденно засмеялась.

— Очень уж быстро ты хочешь.

— Я помогу тебе.

— Я не прошу твоей помощи… И работы не оставлю…

Гурьев как-то странно глянул на нее — быстро и косо — и сказал:

— Тогда…

— Что тогда? — решительно спросила она, зная уже, что он ответит.

— Тогда нам придется подумать о… нашей дальнейшей жизни.

— Да, подумать стоит. Так жить нельзя, — сказала она, стараясь заглянуть ему в глаза. Никита резко повернулся, сорвал с вешалки пальто и ушел, крепко хлопнув дверью. Дома он не ночевал…

Стычки, подобные этим, повторялись все чаще и чаще. И неизвестно, к чему бы все это привело, если бы Никиту не перевели в Поволжье. Она не ушла от него, даже поехала вместе с ним, хотя все шло к их разрыву. Что ее удерживало от решительного шага, она и сама не знала. Привычка? Надежда на лучшее? Неизвестно. Он стал чужим, его присутствие тяготило, мучило ее, и она с облегчением вздыхала, если, придя с работы, не заставала его дома.

На новом месте все должности инженерно-технических работников были заняты. И Галина поняла: Гурьев добился своего. Прошел еще год — нудный, однообразный, бесцветный. Она много читала. Чтение как-то скрашивало одиночество, притупляло тоску, но были часы, когда она чувствовала себя такой опустошенной и ненужной… И вот появился Алексей Кедрин…

4

Чем он понравился ей тогда? Открытым, смуглым от загара лицом? Своей убежденностью в споре с Никитой? Умением слушать?

Он сидел в кресле, положив книгу на колени, и был чем-то похож на ученика-старшеклассника, а она ходила по комнате и вспоминала о Москве. Слушал он серьезно, иногда улыбался, мягко, задумчиво, иногда вставлял короткое замечание — тоже как-то ненавязчиво и к месту…

Она — конечно же! — согласилась заниматься с его ребятами. И увлеклась. К занятиям готовилась с волнением и старательно, отыскала студенческие конспекты лекций, перечитывала их, выписывала нужное, составляла планы занятий. И Алексею нравились ее лекции.

Как-то после занятий, провожая ее домой, он сказал:

— Удивительно… Послушал я сегодня вас и вроде умнее стал.

— Но ведь это вам давно известно! — приостановилась она, стараясь понять, шутит он или говорит серьезно.

— Верно, — согласился он. — Но я не придавал этому нужного значения. А сегодня послушал вас, представил себя на буровой и вдруг подумал: как это важно помнить, чтобы случай не застал врасплох… Нет, что ни говорите, а у вас настоящий талант педагога.

— Кедрин, вы смеетесь надо мной!

— Нисколько. Говорю со всей серьезностью, — и улыбнулся затаенно; она не могла видеть его улыбку в темноте, но почувствовала: он улыбается. И все-таки было так приятно слышать его слова!

А однажды сказал:

— Вы рассказываете ребятам о самых прозаических вещах так, словно стихи читаете…

— Вы безудержно льстите мне, Кедрин. Я наконец начну сердиться, — и погрозила ему пальцем.

— Нет, нет, что вы! Я не льщу — ненавижу льстецов, — я только хвалю вас…

— Я обижусь, Кедрин, — притопнула она ногой, остановившись. А он, тоже остановившись, засмеялся как-то по-мальчишески азартно и нисколько не обидно. Она засмеялась тоже.

Потом спросила:

— Вы, наверно, увлекаетесь поэзией?

Алексей ответил просто:

— Не знаю. Трудно сказать… Но хорошие стихи запоминаю.

— Наизусть? — наивно удивилась она.

Алексей засмеялся.

— Наизусть.

— Кто же ваш любимый поэт?

— Маяковский. Хотите прочту?

Любить —

                это значит:

в глубь двора

                      вбежать

                                    и до ночи грачьей,

блестя топором,

                         рубить дрова,

силой своей

                   играючи…

…Чем чаще встречалась она с Алексеем, тем больше он нравился ей. Нравился всякий: и тогда, когда он разговаривал с кем-нибудь, а она, зачастую против желания, наблюдала за ним, и тогда, когда молчал, слушал, думал, устремив глаза куда-то вдаль, когда сердился, шутил, смеялся… А смеялся он как-то особенно — по-мальчишески открыто, всем лицом, немного запрокинув голову назад.

Думала о нем часто. Делает что-нибудь и вдруг поймает себя на том, что вспоминает вчерашний вечер, разговор с Алексеем, что ждет сегодняшнего вечера. Это были мучительные минуты. Она не хотела, не смела думать и… думала. Она не забывала, что она замужняя женщина, что даже в мыслях она должна быть верной мужу, и все-таки думала о другом — об Алексее…

«Неужели люблю? Неужели?» — спрашивала она себя в смятении и решала прекратить эти встречи, отказаться от занятий с буровиками. Но подходило время, и она, захватив тетради и нужные книги, шла снова.

Гурьев был верен слову — сколько ни упрашивал его Алексей, заниматься в «комбинате» отказался. И был недоволен тем, что согласилась на это Галина. Каждый вечер настаивал:

— Брось! И чего ты с ними возишься? Ведь не будет никакого толку…

— Но пойми, — убеждала она его, — ребята так довольны. Задают вопросы, тянутся к знаниям… Ну, почему ты не хочешь помочь им?

— У меня своих дел по горло — дай бог справиться. Отдыхать-то я должен?

— Но ведь и Кедрин работает, и Вачнадзе, и Сельдин…

Никита ворчал.

— Кедрин, Кедрин… Нашла тоже сравнение. Он сутками может работать, твой Кедрин, и усталости не почувствует… И потом, знаешь, мне не нравится, что ты пропадаешь где-то допоздна… Мы совсем не бываем вместе.

В другой раз:

— Галина, нужно покончить с этим твоим увлечением. Ты там одна среди мужиков, слушаешь их гадости…

— То есть?

— Ну, анекдоты и тому подобные вещи.

— И тебе не стыдно? Они так хорошо ко мне относятся…

Через несколько дней:

— Мы в конце концов поругаемся. Приходишь в полночь,