Мечты сбываются - Лев Маркович Вайсенберг

Хорошо, если б Сато и этот тихоня Юнус прожили жизнь в таком ладу и счастье, как он с Розанной!

КТО ЖЕ ПРАВ?

Не успела Баджи обжиться у костюмерши, как вновь довелось ей побывать на промыслах — с выездным спектаклем «Тетка Чарлея».

Играли в Доме культуры — там, где несколько месяцев назад был выпускной спектакль техникума. Так же, как тогда, явились друзья, знакомые: не упустить же такой случай — увидеть Баджи на сцене!

И, как тогда, сквозь квадратный глазок в занавесе Баджи видела: вот Арам с семейством и, конечно, тут же Юнус; вот Газанфар с Ругя и Балой; вот старик кирмакинец и ардебилец; вот бывшие обитатели «казармы для бессемейных мусульман», почти все успевшие обзавестись семьями, и множество, множество других — незнакомых.

Баджи понимала: всем любопытно увидеть на сцене актрису азербайджанку, да и к тому же сестру апшеронца Юнуса. Не каждый день доводится увидеть такое! Что ж, она покажет своим друзьям апшеронцам, всему рабочему люду, что не попусту прошло у нее время с той поры, как она выступила здесь впервые в «Визире»!

Кого только не было в этот вечер в зрительном зале!

Был здесь даже инженер Кулль. Под вечер, удвоив обычную порцию спиртного, он вышел пройтись и, проходя мимо Дома культуры, остановился у входа, привлеченный большой, ярко освещенной афишей о «Тетке Чарлея».

Кулль вспомнил, что видел эту пьесу много лет назад в одном из лондонских театров. Забавная комедия! Интересно, черт возьми, посмотреть, как выглядит эта пьеса здесь. Любопытно было бы взглянуть на ту хорошенькую азербайджаночку, сестру этого назойливого малого из промыслово-ремонтной мастерской, — судя по разговорам, уловленным утром на промысле, актриса азербайджанка, участвующая в сегодняшнем спектакле, не кто иная, как она.

Спиртное подчас диктует быстрые и неожиданные решения. Сейчас оно подтолкнуло инженера Кулля к билетной кассе. И Кулль не раскаялся: сидя в зрительном зале, он искренне смеялся, хотя далеко не все понимал, о чем говорили на сцене. Смешило его, однако, не столько развитие действия пьесы, сколько то, каким искаженным изображался на сцене быт Англии и как нелепо выглядели англичане. Впрочем, он снисходительно одобрял спектакль: похвально уже одно то, что здешний темный рабочий люд начинает приобщаться к европейской культуре.

Да, было чему посмеяться в этот вечер людям, наполнившим зрительный зал Дома культуры, хотя и не по той причине, по которой смеялся инженер Кулль.

В значительной мере тому способствовала игра Сейфуллы: стоило ему появиться на сцене, как в зале возникал веселый шепот, вскоре переходивший в смех, а затем и в безудержный хохот.

Сейфулла и впрямь выглядел чрезвычайно комично в женском платье, в соломенной шляпке с вуалью. По ходу действия он прыгал из окна, падал со стула, опрокидывал на себя стол с посудой, неуклюжим галопом проносился по сцене, показывая мужские брюки из-под женского платья. В этот вечер Сейфулла превзошел самого себя. Куда девались его годы?

Зато со сцены он возвращался за кулисы, тяжело дыша, мокрый от пота, правда, с торжествующим видом победителя.

«Ну, кто же был прав? — говорил весь его вид. — Вы убедились теперь, чего хочет публика? Простой рабочий люд хочет развлечься после трудового дня, похохотать вволю — вот и все!»

С Сейфуллой не спорили: судя по тому, что в этот вечер происходило в зрительном зале, казалось, что так оно и есть.

Выездные спектакли на промыслах не столь уж часты, и благодарным любопытным зрителям не хочется сразу по окончании спектакля расставаться с теми, кто только что радовал их со сцены.

Обычно вокруг актеров собирается народ, расспрашивают о театре, о профессии актера, порой критикуют, спорят. Нередко по пути к вокзалу движутся вместе с актерами большие группы попутчиков, затем мало-помалу тают, рассеиваются.

В этот вечер, однако, кучка людей, сопровождавшая Баджи, не таяла, не рассеивалась: разве можно не проводить Баджи до самого вокзала, не усадить в вагон электрички, не помахать на прощание рукой!

По дороге друзья говорили о спектакле, расхваливали его участников, особенно игру Баджи. Приятно, радостно было слышать такое! Но вдруг Баджи показалось, что говорилось это не столько потому, что понравился спектакль, сколько из любезности, из чувства дружбы к ней самой.

— А ты, дедушка, что скажешь? — обратилась она к старику кирмакинцу, ковылявшему рядом.

— Я?.. Что скажу?.. — замялся старик, застигнутый врасплох, и развел руками. — Я в этом деле судья плохой… Спроси лучите кого-нибудь, кто грамотней и умней.

Баджи поняла, что он уклоняется от ответа, стала настаивать:

— А ты все же скажи! Не ты ли когда-то говорил, что за правдой готов пойти на край света? А теперь готов от нее бежать?

— Ну, если так… — старик помедлил, затрудняясь высказать свою мысль. — Что-то не понял я, дочка, к чему вся эта беготня мужчины в женском платье? И еще не пойму я: почему и другие носятся по сцене, как шуты базарные, и не видят того, что ясней ясного — что мужчина этот в юбке совсем не тетка?

— Так ведь это же, дедушка, комедия!

— Комедия?..

Кирмакинец впервые услышал это слово и уж конечно не разбирался в жанрах драматургии. Пришлось Баджи, как бог на душу положит, объяснить, что это слово означает.

— А в прошлый раз про визиря и про его жен — тоже была комедия? — спросил старик в раздумье.

— Тоже!

— Мне, по правде сказать, та больше понравилась… — промолвил кирмакинец виновато. — Я тогда вволю посмеялся, глядя на визиря и на его жен, и потом еще не раз о них вспоминал и снова смеялся.

Его друг ардебилец, явно с ним соглашаясь, что бывало не часто, добавил:

— И говорили-то сегодня как-то малопонятно — все смахивало на турецкий лад!

Он произнес это тоном осуждения: видно, крепко засел в его памяти тот язык, который слышал он