Петр Смычагин - Тихий гром. Книги первая и вторая

— Давай-ка, Егор, плясовую! — тряхнула Дарья за плечи брата, не знавшего, под кого ему подыгрываться. — Да под частушки, чтоб трафило!

Молодежь дружно покинула стол, и загудела изба в горячем аду, ходуном заходили широкие половицы, Манька Проказина, выскочив первой на середину, отчаянно пропела, перебросив льняную косу из-за плеча на грудь:

Ой, врешь ты, врешь:Я пойду —             ты пойдешь!

Гордей, уперев руки в бока, выставил вперед правую ногу и, повертывая ступню с пятки на носок и обратно, почти речитативом выговаривал:

Эх, пятка — носок!Выковыривай песок!Выковыривай,                     пошвыривай,Ударь наискосок!

Дальше звуки смешались гуще, причудливее, и разобрать что-либо определенное было почти невозможно. Мужики все еще тянули:

А жене ска-ажи-ы-ы,Пусть не печа-а-алится-а-а…

Тут же между этими словами — кто кого перекричит — слышалось беспощадное Прошечкино:

…Заведись в моем дому,У-у мори мою жену-у-у…

С началом пляски распался хор Проказиных. Заливисто гудела гармонь, топали дружно и вразнобой десятки ног. Где пелись, а где просто выкрикивались частушки:

Я по улице, по улицеДойду до озера.Позабыла я того,Кого зимой морозила.

Полюбила я его,А он, девоньки, косой.Все идут прямой дорогой,А он чешет полосой.

Васька был в ударе. Он отчаянно топтался на кругу вместе со всеми и вспоминал частушки, самые нужные к моменту. Катюху старался с глаз не спускать, но мелькала она, неуловимая, где-то между людьми, не подавая голоса. Валька Данина грохала такие частушки, что бабы только повизгивали. Наконец донеслось звонкое, отчаянное, милое:

Ах, солома, ты солома,Аржаная, белая.Ах, ты не сказывай, солома,Че я с милым делала!

Это было вроде бы негласным вызовом Ваське, и он подхватил эстафету, силясь никому не дать возможности запеть раньше его:

Меня дома-то ругают,Что я хлеба много ем.Сшейте синеньку котомочку —Уйду, не надоем.

И тут же вперехлест — Катька:

Погуляйте, ратнички,Вам последни празднички.Лошади запряжены,Котомочки улажены.

Понял Васька, что его Катюха вызывала, потому вновь не упустил момента:

На приемочку поехал,На коленки конь упал.Плохо милочка молилась —Я в солдатики попал.

Катька:

Пали снеги, пали белы,Пали да растаяли.Всех ребят в солдаты взяли,А калек оставили.

Васька:

По могилушке хожуРодима батюшку бужу.Родимый батюшка, вставай,Меня в солдаты провожай!

Настасья прослезилась, услышав эти слова, и, дергая Марфу за кофту, закудахтала:

— Глянь, Марфа, глянь, чего Васька-то наш разрабатывает посля исповеди. Небось все грехи позабыл! — засмеялась она.

А Катюха в свою очередь уже проголосила:

А я чаю накачаю,Квасу вам нагрохаю.Повезут дружка в солдаты —Закричу, заохаю!

Васька приблизился к Катюхе сквозь неимоверную толчею и вдруг обнаружил, что никто не пытается перебивать их частушечный переклик:

Я катался на гнедых,Катался на вороненьких.Свою голову положилЗа девчат молоденьких.

Катька, незаметно подмигнув ему, отмахнулась и спряталась между людьми. Васька успел заметить, как она, захватив двумя пальцами губы, словно дужкой замка, сделала какой-то значительный намек. Догадался: умолкнуть велит зачем-то. И тут же услышал ее:

Уж я рожь веялаИ овес веяла.Мне сказали —                       дружка взяли,А я не поверила.

Замолчала Катюха, и Васька не решился продолжать: не было бы через меру заметно, ведь частушкой все рассказать можно. Правда, едва ли кто-нибудь в этом вертепе пытается что-либо понять.

Меня мама: «Я те, я те,Я те побалуюся!»А я мамы не боюся,Все равно целуюся!

Это уж Валька Данина запела, перекрывая все звуки. Бояться ей тут некого. А Ганька Дьяков отвечает:

Ах, топни, нога,Да притопни, нога!Не жалей, моя нога,В переплясе сапога!

Вытопывая в такт музыке и выбившись на край круга под полати, Васька почувствовал, как сильно его кто-то дернул за подол рубахи сзади. Оглянулся — Катюха манит его к двери, за ней кинулся. Жаркие, рвущиеся друг к другу, выскочили они в сенцы. Но Катька побежала дальше, выпорхнула во двор, ярко луной освещенный, и направилась под навес в дальний угол, где костром были сложены сани на лето.

— Знать, встренуться еще нам бог велит, — выговорила Катюха, дыша с перехватами, — думала, вчерашняя встреча — последняя, да послал бог еще одну радость.

Васька подивился ее перемене. В избе казалась ему Катька бесшабашно веселой, отчаянной, забывшей всякие горести, а выходит, казалось только это. В действительности же водка никогда и никому не делает настроения. Разве только горьких пьяниц утешает. Она всего лишь усиливает те чувства, какие были у трезвого. Ежели был человек веселым, станет еще веселее, а ежели тоска его обуяла, горе давит беспощадное, то после принятия горячительного зелья станет ему еще горше. Оттого и в петлю многие лезут по пьяному делу, и в речку бросаются, и отраву глотают. Смелость приходит — это верно, совесть у многих пропадает — тоже факт.

— Вася, кровинушка ты моя родная! — прижавшись к парню, горячо и в то же время как-то отрешенно зашептала Катюха. — Затяжелела ведь я…

— Да что ты?! — ахнул Васька, подрубленный такой новостью. — Давно?

— Месяца три, знать-то, есть, — загробным голосом сказала Катька, чувствуя, как спазмы перехватывают горло. — Либо около того.

Ей давно, еще в самом начале, не терпелось поделиться с Васькой несчастной, горькой этой радостью. Но приказала себе твердо: не сказывать, не печалить парня понапрасну. Ничего не изменит он и ничем не поможет.

— Ну, как же быть-то теперь? — сгорбившись враз, растерянно спрашивал Васька. — Чего делать-то станем?

— А ты не тревожься, голубь мой ласковый, бог милостив. Не тужи, Васенька.

Эти успокоительные слова выговорились у нее таким тоном, что Ваське холодно сделалось, потому как слышалась в них замогильная обреченность и звенел неприкрытый крик души.

— Как не тужить? Я-то уеду, а с тобой чего станется?..

— Ой! — будто повеселела Катюха. — Бежать надоть, кабы не хватились там нас… Ты погоди здеся, не входи за мной сразу.

Она вприпрыжку перемахнула двор и растаяла в потемках сеней.

Опомнившись от оглушившего сообщения, Васька не спеша вышел на лунную середину двора и, удивленно тараща глаза, неожиданно заметил:

— Глянь-кось ты, а ведь изба-то и впрямь ходуном ходит. Эк разобрало их, шутоломных!

Изба гудела, вздрагивала под дружный притоп и, казалось, вот-вот с тяжким стоном сама двинется по широкому двору вприсядку.

Ох, какая моя мать.Не пускает ночию.А я днем пойду —Больше наворочаю!

Это услышал Васька сразу, как отворил избяную дверь — ее голос! Успела уже вклиниться в кипящую жаром толкучку и топала где-то возле стола.

— Катька, черт-дура, слышь! — вопил окосевший Прошечка. — Сбесилась ты, что ль, какие песни орешь!

Прошечка уже не пел. Отгудев раза четыре подряд на разные лады свою единственную, надоел он не только соседям, но и сам себе опротивел.

— Пошто жо, Настасья, не пьешь ты вовсе? — приставал к совсем трезвой бабе Порфирий Кустищев.

Был он приглашен тоже, поскольку тут же у Рословых квартировал. Остальные плотники жили кто где по избам в хуторе.

— Не пью, да и все тута?! — отрезала, обидевшись, Настасья. — Не хочу, стало быть.

— Не пьют на небеси, а на земле — кому не поднеси!

— Да не неволь ты ее, — вмешался Макар. — Наливать-то уж нечего. Надавлю вот всем по последней, и будя. — Он сделал знак гармонисту, чтобы тот умолк. — Ну, плясуны, прощальную пить садитесь!

Вроде и не было в избе вчерашнего буйства. Стол — чистый, пол бабы выскребли до восковой желтизны, все-то прибрано заботливыми их руками, всякая вещь на свое место водворена. Даже пимы на печи стоят ровненько, парами. Они хоть и не нужны пока, но разок уж зима постучалась в окошки. Теперь сколько ни потянется осень, а обувку эту прибирать далеко негоже: может понадобиться в любое время.