Иван Свистунов - Жить и помнить

— Дело есть.

— Что такое?

— Тебе теперь без интереса.

— Ну, ну, полегче, парень. Все там будем. Какую кляузу сочинил?

— Посмотри, если охота.

Шипек с недоверием взял бумагу:

— Без окуляров не разберу.

— Там и разбирать нечего, — пояснил парень. — Мое обязательство. Включаюсь в социалистическое соревнование.

— И ты!

— Зачем мне от других отставать? Я видел, как советские шахтеры работают. Правильно работают.

На черной физиономии Шипека, как жар в печи, прорезалась улыбка.

— Слаб ты, Януш. Нет у тебя еще настоящей хватки.

Януш обиделся:

— Кто на пенсии, тому легко рассуждать.

Станислав кивнул в сторону Януша.

— Конкуренция, — неуверенно проговорил Ян. Снова грянул смех.

— Нет у нас теперь такого слова, — заметил Станислав.

Ян невольно глянул в окно: шахтный двор, железнодорожный состав, груженный углем. Полированные грани антрацита на солнце казались белыми.

— Какая же она ваша?

— Чьей же ей быть! — не то с обидой, не то с недоумением проговорил молодой шахтер. — Нет пана Войцеховского и никогда больше не будет! Пропал — и собаки не залаяли.

…Пана Войцеховского Ян видел всего один раз. Тогда на третьем участке завалило шестерых горняков. Шахтеры бросились к конторе. Крики, шум. Войцеховский вышел на крыльцо. Тучный, с мохнатыми насупленными бровями, пышными усами а-ля Пилсудский. Он тяжело стоял на крыльце, заложив руки за спину. Жилетка топорщилась на вислом брюхе.

— Расходитесь, ребята. Я поручил пану Пшебыльскому разобраться, кто виноват.

— Хрен собачий, твой пан Пшебыльский! — крикнул кто-то из задних рядов.

Обидело ли Войцеховского критическое замечание о его наперснике или по какой другой причине, но он фыркнул в свои маршальские усы:

— Быдло! Вам нагайки нужны… — И ушел, хлопнув дверью.

Вон и сейчас видно крыльцо, где тогда стоял Войцеховский, и та дверь… На крыльцо вышел человек, показавшийся Яну знакомым. Всмотрелся:

— Не Стефан ли Грабовский?

— Он самый, — подтвердил отец. — Разве я не говорил тебе, что Стефан на шахте работает?

— Забойщиком?

Отец и Станислав переглянулись:

— Вице-директором!

Ян улыбнулся:

— Путаешь, отец. Стефан — вице-директор? Другой, верно.

— Не путает отец, — вмешался Станислав. — Тот самый Стефан Грабовский.

— Да он же просто шахтер. Мы вместе с ним росли. Вместе работать начали!

— Потому и назначили, что простой шахтер, — не скрывая удовольствия, пояснял отец. — Шахту знает, горняцкую жизнь до тонкостей изучил, на войне отличился. Ему и доверили. Да я его сейчас сюда позову, сам поговоришь.

Переступив порог, Грабовский сразу же узнал старого друга.

— Какими судьбами? Давно ли? Хорошо, что вернулся. Для нас там климат неподходящий.

— Климат самый что ни на есть хреновый, — сердито буркнул Шипек.

— Верно, — согласился Грабовский. — Сколько лет мы с тобой не виделись?

— С тридцать девятого. Много воды утекло! — Только теперь Ян заметил на пиджаке Стефана разноцветный набор орденских планок, — Ого, сколько! Таких я и не видел.

— В Лондоне их не давали, — бесцеремонно вставил Шипек. Ему не нравился заграничный душок, который — он чувствовал — идет от Яна, и старик старался, где можно, его ущучить.

— Есть и наши, есть и советские, — чтобы сгладить задиристую, как сучок, реплику Шипека, поспешил разъяснить Стефан Грабовский. — «За оборону Москвы», «За Варшаву», «За взятие Берлина»…

Москва… Варшава… Берлин… С укором смотрели орденские планки на Яна Дембовского. Что он мог им противопоставить?

— А я… — и осекся.

Стефан посочувствовал:

— Да, не с той стороны ты в Польшу возвращался. Но теперь об этом нечего вспоминать. Как жить думаешь? На шахту зачем пришел?

— Так… посмотреть… Помнишь, мы начинали здесь перед войной? Хорошее время было. Молодость.

— Мне кажется, что только сейчас молодость пришла. Такое чувство, как весной после хорошей грозы. — И предложил: — Приходи работать. Сегодня советские горняки…

— Знаю, знаю! — перебил Ян. — Вот мы и пришли.

— Правильно. Ребята они замечательные. Что же касается товарища Очерета, так он еще и воин. Нашу шахту от гитлеровцев освобождал. Теперь делится с нашими горняками своим опытом. Да и наши ребята советским товарищам свое мастерство показывают. У нас ведь есть первоклассные шахтеры.

Собравшиеся в комнате шахтеры рассказывали о том, как работали советские горняки, какие планы у шахты. А Ян Дембовский ловил себя на мысли: сговорились они все, что ли? Или действительно здесь все так переменилось?

— Приходи! — снова предложил Стефан. — Дел много. Сам увидишь. Брат твой Юзек вчера был у меня. На шахту просится.

— Наконец-то. Надоело, видно, без дела шататься, — заметил Станислав.

Шипек на все случаи жизни имел твердые взгляды, которые обычно высказывал в самой категорической форме:

— Вонючий дух из него вышибать надо, чет-нечет. Ходит по кавярням да языком треплет. Польшу спасает!

Ян улыбнулся:

— Горячий вы, дядя Шипек. И годы не берут.

— Пусть наши враги стареют, а нам нельзя. По дедовскому наказу жить будем — сто лет!

— Не меньше, — согласился Станислав.

— Лишь бы нам не мешали, — заметил Грабовский.

Ян поморщился:

— Неужели и ты серьезно думаешь, что все американцы и англичане враги Польши, что все они поджигатели новой войны?

— Никто так у нас не думает. Англичанин, который рубит уголь, американец, который строит автомобили, — не враги мира.

Шипек даже хмыкнул от удовольствия: любил складную речь.

— Верно, Стефан! Трудящемуся американцу война нужна, как кобелю пятая нога. Пусть только окуляры свои протрут и посмотрят на тех, кто у них воду мутит, да возьмут за шиворот всех прохвостов.

Дверь распахнулась, и на пороге стремительно появился рыжий парень. Даже въедливая угольная пыль не могла потушить яркую охру его волос и веснушчатых щек.

— Януш из первой бригады был здесь?

Шипек насторожился:

— Что случилось?

— Потолковать надо.

— О чем? — подозрительно всматривался Шипек в лицо шахтера.

— Дело производственное. Для вас, папаша, пройденный этап.

— Ты хреновину брось. В чем дело?

— Говорят, Януш новое обязательство взял с завтрашнего дня. Хочу с ним посоветоваться. Может быть, и мне…

— Все поперед батька́ лезут! — возмутился Шипек. Рыжий парень был каплей, переполнившей чашу, последним градусом, доводящим до кипения. И Шипек закипел: — Пусть инвалиды сложа руки сидят. Я не инвалид. Я — ветеран! Завтра же спущусь в забой. Покажу, как нужно уголь рубать! Холера ясна!

Грабовский подмигнул Яну:

— Видал!

— Не уступит! — одобрил Феликс Дембовский решение друга. — Шахтерская душа у бродяги.

Из бригады Томаша вернулись Очерет и его два напарника. Снова пошли разговоры о заработках, о технике безопасности, о квартирах и столовках. Шум, смех, шутки да прибаутки.

Ян слушал разговоры, смотрел на оживленные лица и чувствовал себя чужим, посторонним, словно не был он ни поляком, ни Дембовским, ни сыном шахтера и сверстником всех этих ребят, а чужестранцем, случайно затесавшимся в хорошую, но непонятную ему компанию.

Стефан Грабовский догадался, что творится на душе у старого друга, и, чтобы ободрить его, похлопал по плечу:

— Ничего, Ян. Мы смоем с тебя чужеземную копоть. Было бы чистым сердце.

— Правильно, — поддержал Станислав. — И верная рука!

3. Там, за перевалом

Где вы теперь, друзья-однополчане?

В каких ближних или дальних местах советской земли пролегли ваши мирные маршруты? Возводите ли вы новые белые города в вековечной тайге, поднимаете ли к жизни безмерную алтайскую целину, пишете ли мудреные книги или влюбленно следите за загадочным движением несчетных небесных светил — все равно знаю: не забыли и никогда — по гроб жизни — не забудете вы пожары Михайлова и Епифани, беспощадные бомбы над Мещовском и Козельском, июньский рассвет над Могилевом, тлен и горе руин Минска, наревский плацдарм, трупы в парках Штеттина, горький и радостный вкус балтийской воды!

Разве можно забыть мерзлый, звенящий под топором хлеб Подмосковья, глаза девочки, распятой на каменных плитах смоленского собора, гнущий спину позор отступлений и задыхающуюся от ширины вздоха радость побед!

Как мы мечтали о мире, о том, какой замечательной будет жизнь после войны! Все дороги казались нам увлекательными и все земные мирные судьбы благословенными.

Сбылись ли ваши мечты?

Верю, сбылись! Хочу, чтобы во всем была у вас удача: в труде, в дружбе, в любви. Пусть судьба, как заботливый старшина, сполна выдаст всем вам положенный по уставу неприкосновенный запас счастья.