Аркадий Львов - Двор. Книга 2

— Я думаю, совсем не видно, — печально вздохнула Ляля. Возможно, сказал Ефим и поинтересовался, с какой целью мадам Орлова наведалась к нему в такую рань, когда еще петухи спят. Ляля объяснила, что она хотела зайти к нему еще вчера и позавчера, но завозилась с подпиской у других соседей.

— С подпиской? — удивился Ефим. — Я уже пять дней тому назад подписался у себя на судоремонтном заводе.

Ляля пожала плечами и улыбнулась:

— Фимочка, на заводе вы работаете восемь часов в день, а остальное время живете здесь. Двадцать четыре минус восемь — шестнадцать.

— Так вы пришли ко мне ни свет ни заря, чтобы учить арифметику? — нахмурился Ефим. — Но я уже чересчур старый для первого класса.

— Как старый? — возмутилась Ляля. — Наш Ефим Граник — старый? Плюньте тому в глаза, кто скажет такое.

— Короче, — перебил Ефим, — если вы пришли, чтобы я два раза подписался на один и тот же займ, можете идти и не тратить даром время.

— Фима, — громким голосом попросила Ляля, — успокойтесь и держите себя в руках. Я могу сию минуту позвать сюда товарища Дегтяря, который заранее предвидел ваше отношение.

Ефим подошел к дверям, раскрыл настежь и показал рукой на двор:

— Уходите.

Ляля стояла неподвижно на одном месте, и Ефим повторил:

— Я вас прошу по-хорошему: уходите.

— Фимочка, — Ляля смотрела грустными глазами, — я не сержусь на вас. Насчет Дегтяря — это была глупая шутка, я сама зайду к вам завтра утром.

— Хорошо, — согласился Ефим, — но имейте в виду, не позже шести, потому что в пять меня уже не будет.

Вечером, в десять — начале одиннадцатого, товарищ Дегтярь вместе с Орловой и Степой Хомицким зашли на чашку чая к Ефиму, бутылку молдавского вина принесли с собой. Хозяин наотрез отказался от вина, потому что у него разыгралась печень, а чай, если гости не имеют у себя дома, можно поставить.

— У него разыгралась печень, — пошутил товарищ Дегтярь, — так мы должны страдать!

Ефим поставил чайник на электроплитку. Иона Овсеич поинтересовался, как он расплачивается за свет с Чеперухами, поскольку счетчик общий, а Катерина такая, что у другого легче вырвать зуб мудрости, чем у нее копейку. Ефим ответил, что имеет дело исключительно с Зиновием, который отдаст скорее свой рубль, чем захватит чужой, а какие отношения у мужа с женой — это их личное дело.

— Граник, — шутливо погрозил пальцем товарищ Дегтярь, — что-то у тебя сегодня воинственное настроение.

Хозяин присел к столу, несколько секунд молча наблюдали, как раскаляется докрасна спираль электроплитки; товарищ Дегтярь сказал, что так в богатых домах Одессы старые барыни когда-то сидели у камина и завороженно глядели на пылающие угли. Ученые объясняют это как атавизм, то есть возврат к первобытно-общинному строю, когда люди только научились добывать огонь, садились в кружок возле костра и спасались от лютой стужи. Однако, перебил сам себя гость, нам от их каминов и костров ни холодно, ни жарко, поскольку своих дел по горло.

— Ефим, — обратился товарищ Дегтярь, — я имею в виду конкретно тебя: сегодня утром к тебе заходила общественная уполномоченная по займу Идалия Орлова, но посещение осталось без результата. Она объясняет нам, что Граник просто встал с левой ноги. Мы со Степаном тоже хотим так считать, тем более, что весь двор, кроме одного Граника, подписался поголовно.

По стенке чайника на раскаленную спираль скатилась капля воды и громко зашипела. Хозяин и гости невольно вздрогнули. Степан сказал, что надо хорошо вытирать посуду, когда ставят на плитку: от влаги быстро образуется окалина и тончает спираль, а сейчас ее за деньги не достанешь.

Ляля взяла со спинки стула, на котором стояла плитка, кусок хлопчатки, тщательно вытерла чайник, затем вытряхнула, опять повесила на спинку и вернулась на свое место.

— Ну, — произнес товарищ Дегтярь, — будем играть в молчанку?

Ефим низко опустил голову, так что гости могли хорошо видеть круглую, как блюдечко, глянцевую плешь, и старательно выцарапывал ногтем зеленое пятно на клеенке.

— Ефим Граник, — окликнул товарищ Дегтярь, — гости могут подумать, что перед ними итальянская забастовка.

Ефим поднял голову, посмотрел своими татарскими глазами и сделал вид, что удивлен: если гости пришли пить чай, некуда спешить, впереди еще целая ночь, чайник в конце концов закипит, а кому медленно и не терпится, можно написать коллективную жалобу на электростанцию.

— Опять строишь из себя Ваньку-рутютю! — ударил пальцем по столу товарищ Дегтярь. — Орлова, дай сюда подписной лист, поставь ему пятьдесят рублей, и пусть попробует сказать нет!

— Нет! — крикнул Ефим, голова затряслась, как будто ударило током. — И не смей называть меня Ванька-рутютю, или я убью тебя!

Иона Овсеич машинально подался назад, сильно побледнел, Ляля схватилась руками за щеки. Степан просил всех успокоиться, только сами себе нервы накручивают, но Ефим окончательно взбесился и стал орать на всю квартиру, что тридцать лет, сколько он здесь живет, этот Дегтярь день и ночь пугает, угрожает, стращает! А на каком основании, кто дал ему право!

— Лагерник! — замахал кулаком Иона Овсеич. — Тебя посадили по ошибке? Тебя выпустили по ошибке!

Из комнаты Чеперухи постучали в стенку, чтобы разговаривали потише, а то дети проснутся. Степан подошел к Ефиму, взял за плечи и усадил на место.

— Степан, — плачущим голосом повторил Ефим, — я тебя спрашиваю; на каком основании и кто дал ему право?

Иона Овсеич окончательно взял себя в руки, бледность почти совсем прошла, и заговорил медленно, тихо, как будто с самим собою наедине:

— Весь наш народ, от края и до края, с огромным подъемом подписывается на новый заем, и только один на сто девяносто миллионов говорит: нет. И этот один — Ефим Граник из нашего двора.

— Степан, — плачущим голосом обратился Ефим, — зачем он так нагло перевирает? Я подписался у себя на заводе Марти — он же хорошо знает!

— Перестаньте притворяться! — закричала Ляля. — Все подписались у себя на производстве, а здесь мы живем. Домохозяйки, которые нигде ничего не зарабатывают, и то подписываются, экономят на своей семье, а вам и экономить не надо.

— Значит, — Ефим крепко зажмурил глаза, возле переносицы выступили слезы, — я виноват, что фашисты убили мою жену, убили моих детей, а Лизочке больше нравится у тети Тоси, чем у родного папы?

Ляля не успела ответить, вмешался Иона Овсеич:

— Орлова, как раз здесь ты не права. Вина виной, а беда бедой. Но скажи другое: когда Граник, который больше двух лет сидел в плену, вернулся домой, а квартира была занята, его не оставили на улице под открытом небом, наоборот, выделили угол за счет семьи офицера-инвалида, дали место на передовом заводе, а теперь завком планирует ему комнату со всеми удобствами в поселке судоремонтников.

— Дегтярь, — Ефим обнял себя руками, голову втянул в плечи, — Граник родился и вырос в Одессе, и всю жизнь, пока не забрали на фронт, имел свою комнату, свой угол. Теперь ему опять обещают комнату. Дайте сигнал на завод, что Граник у себя во дворе отказался подписаться на заем, и пусть эту комнату отдадут другому, который вчера приехал из Валегоцулова и больше достоин. Мне все равно. Но не пугайте меня, ради бога, не пугайте: мне ничего не надо — я могу жить, я могу умереть, я могу вставать из гроба и ходить на работу, моей Лизочке хорошо живется у тети Тоси, она не хочет быть еврейкой, она хочет носить крестик, как тетя Тося. Папа говорит, не надо, а она все наденет и будет носить, потому что ее папа уже никто и ничто.

— Ефим, — перебил товарищ Дегтярь, — что-то ты совсем не туда заехал.

— Нет, товарищ Дегтярь, — в голосе Ефима появилась хриплость, как от большой усталости, — я хочу, чтобы на меня больше не давили и дали спокойно дожить, сколько осталось.

Иона Овсеич минуту помолчал, громко втянул в себя воздух и выдохнул:

— Что я могу тебе ответить, Граник? Горбатого могила исправит: ты всю жизнь был частник, и сегодня, хотя работаешь на заводе, в душе все равно частник. Однако жить ты будешь по нашим правилам, а не по своим: мы не в Сахаре.

Гости поднялись, Ефим просил подождать, чайник уже скоро закипит, но задержался один Хомицкий, а Дегтярь с Орловой вышли из комнаты и даже не оглянулись. Во дворе, когда подоспел Степан, Ляля предложила объявить всем домом Ефиму Гранику бойкот.

— Объявить можно, — сказала Иона Овсеич. — А кто будет реализовывать на практике? Глупости, Орлова.

Ляля обиделась: почему глупости? С Орловой можно было, а с Граником нельзя? Не надо путать, рассердился Иона Овсеич, одно дело было тогда, до войны, другое дело — сегодня.

Вмешался Степан: а чего ломать себе голову? Нехай остается как есть: Граник есть Граник — все знают.

Нет, категорически отклонил товарищ Дегтярь, дело здесь не в одном Гранике: создается плохой пример и повод для других.