Александр Черненко - Моряна

В двадцати шагах от него шевелился бугор.

— Что за притча? — и дедушка протер глаза.

Шепча молитву, дед подошел ближе. Подняв валявшийся возле обломок весла, он начал осторожно разгребать свежую глиняную насыпь. Откуда-то из-под земли исходили человеческие стоны.

Не переставая шептать молитву, дедушка поспешно разбрасывал веслом с двигавшейся насыпи глину. Не успел он поглубже раскопать холм, как вдруг из него поползли в разные стороны, изуродованные и все в крови, недобитые казаками ловцы, что вчера отказались идти под их команду.

Ловцы всё ползли и стонали; иные пробовали приподняться, но тут же падали и опять ползли.

А дедушка, отступая, закрыл ладонью глаза, и когда отвел от лица руку, то уже солнца — как не было, багровая пелена заложила вольный свет, словно та кровь, которой истекали ловцы, сожгла его глаза.

С тех пор и не видит дед...

Но еще чуют землю ноги, слышат уши море, и цепко хватают сетку руки, хоть и ноют кости.

— Эх, кабы глазоньки были целы, — часто сокрушался дед. — Глянуть бы мне на мир нонешний — бесцаревый... Чую душою новую жизнь, а охота вот еще глазоньками глянуть. — И подолгу безутешно плакал, но и слез уже не было у слепого ловца, плакал он тихо и молча, одним сердцем. — Глазоньки вы мои!..

И сейчас, слыша, как идут с песнями под гармошку парни и девчата по берегу, дед одиноко сидел на пороге, вытирал сухие незрячие глаза.

— Вот и волюшка золотая, а глазоньки не видят ее.

Гулянье девчат и парней снова и снова наводило его на мысли о том, как молодой Губатов разлучил кудрявого Ивана с первой любимой, как Протасов-граф разбросал его, Иванова, отца и мать по разным местам и как один, круглой сиротой, мыкался Иван сызмала по вотчинам.

— Вот она, прежняя-то, с достатком да со всем вдосталь жизнь! — как бы отвечая кому-то, взволнованно прошептал слепой ловец, прислушиваясь к задорным голосам, что неслись уже с задов Островка, где гуляли перед выходом в море парни с девчатами.

И в самом деле: им и непогода нипочем, и туманы, что еще вместе с сумерками хлынули на Островок. И настолько был густ этот белесый, со стылою влагой туман, что, казалось, поселок затопили высоко поднявшиеся воды Каспия. Молодые ловцы и рыбачки двигались медленно, чуть ли не ощупью, напоминая собою черные тени.

Было пронзительно зябко.

Но недолго качались туманы над Островком: вскоре набежал легкий, с теплынью, зюйд-ост; свертывая полог тумана и приземляя, ветер погнал его в сторону камышей и дальше — в степи.

А потом выплыл молодой и тонкий, как изогнувшаяся стерлядка, месяц; вслед за ним по густосинему небу, похожему на затихшее предвечеровое море, зароились тысячи и тысячи звезд, словно шли куда-то по синему океану неба несчетные косяки рыбы.

Все крепчая, зюйд-ост навалисто и мерно поплыл, разливая по приморью пахучую свежесть Каспия. Сумерки все сгущались, переходя в черную, смолистую ночь, а вместе с нею приплывали с моря и грозные, тяжелые тучи, но зюйд-ост быстро пронес их дальше в верховья Волги. И опять просветлело небо; и опять в нем ярко задрожали, заискрились звезды.

Островок, залитый тягучим, просоленным ветром, беспечно дремал. Только где-то на краю поселка все приглушенно стонала саратовская гармонь с колокольчиками. Тоскливые звуки медленно плыли над берегом, уходя все дальше и дальше в приморские просторы. Но вот гармонь, как бы широко дохнув, залихватски рванула переборы во все лады, а потом опять стала тужить, расслабленно позванивая колокольчиками.

Негромкий голос грустно тянул:

Скоро в море мы уйдем,Прощай девки, прощай дом.

Могучий голос подхватывал:

Взброшу парус, флаг откину —На три месяца вспокину.

И так, то один, то другой, тянули задушевные волжские припевы о том, что любимая, оставшись дома, не должна горевать да плакать по ловцу, а то накличет беду; пели и про то, как ловец встретит в море косяк и нальет рыбой полным-полнехонько свою посудину.

Долгое время кружили припевы во влажной, ветровой ночи. В припевах чудились грусть и тихий ропот на тяжелый ловецкий труд, жалоба на крутую ловецкую судьбину, на ветры и волны, что подстерегают ловца на каждом шагу. А потом под гармошку похвалялись:

Был я в море на волнах,Видел чорта в кандалах.

Уже совсем тихо тужила гармонь, и никто не подпевал, как вдруг, точно желая продлить припевы, торжественно протрубил в вышине лебедь.

В это время из-за шишей камыша показались парни и девчата; впереди шел краснощековский Илья с гармонью подмышкой.

— Зайдемте к Митьке Казаку, — позвала Мария, Туркина дочка.

— Лихоманка его мутит, — неохотно предупредил Тимофей Зимин. — С относа простыл он наскрозь.

Тимофей хотел было свернуть в проулок, чтобы уйти домой, — ему надоела гулянка, его донимали мысли о выходе в море.

Заметив, что Тимофей намеревается отстать и уйти домой, парни взяли его в кольцо, а Илья задористо сказал:

— Сегодня гульнем, а завтра, может, в море все ударимся!

«Все, да не все, — угрюмо подумал Тимофей. — Кто ударится, а кто и вслед поглядит».

— Брось, Тимоха!

— Зайдемте за Зинкой!

— Нюрки еще нету!

— Агафьи тоже!

Вошли в узенькую, кривую улочку, и когда Илья снова ударил в гармонь, парни громко запели:

Камыш палят, камыш жгут,Нас девчонки давно ждут!

И как бы в ответ им тоненько прозвучал девичий голосок:

А я вышла, вышла, вышла, —Саратовску гармонь слышно.

Кирюха Цыганенок, в огромной шапке, выскочил вперед и ладно подзадорил:

А я парень — грудь горой,Девки щучатся за мной!

Из-за угла дома Андрея Палыча вышли девчата, — шли они шеренгой, в обнимку. И когда поровнялись с парнями, Зинаида, подбоченясь, трогательно запела:

Черны глазоньки с отливом,Сама пахну черносливом...

Девчата толкнули Зинаиду к парням; ее подхватил Цыганенок. В это время кто-то подставил Кирюхе подножку, — он упал, на него повалилась Зинаида.

— Куча мала!

— Мала-а-а!..

Воспользовавшись суматохой, Тимофей незаметно скрылся за угол.

Крики и смех ненадолго оживили Островок, и как только успокоилась молодежь, поселок опять заполонила пустынная глушь.

Впереди шли попарно Илья и Мария, за ними — Цыганенок и Зинаида, остальные двигались позади гурьбой, тихо посмеиваясь и перешептываясь.

— Эх, Сеньки нету! — пожалел кто-то из парней.

— А чего он тебе? — и Зинаида обернулась, пристально оглядывая ребят.

— И тебе бы за гулянку всыпал, и нам с ним веселей!..

Парни рассмеялись, а Зинаида не то шутя, не то серьезно ответила:

— Он к нам сватьев еще не засылал, а стало быть, и всыпать руки коротки.

На платочке, в уголочке,Желта канареечка,Я сама свому миленкуСтала лиходеечка.

Это пела Зинаида, подхватив Цыганенка под руку.

Когда проходили мимо мазанки дедушки Вани и заметили на пороге одинокого древнего ловца, все остановились и разом, дружно сказали:

— Добрый вечер, деда!

Слепой ловец слегка качнул головой:

— Добра ночь, ребятки-девчатки!

— Не спится, деда? — нагибаясь к нему, участливо спросил Цыганенок.

— Не спится, паренек. Никак не спится... Косточки ноют. Так ноют, хоть отломи да брось иль живой в могилу залазь.

Опираясь о плечо Цыганенка, Зинаида попросила:

— Загадай нам, деда, загадку!

Вытянув кривые, изуродованные простудой ноги, дед сказал:

— И крылья есть, а не летает, и без ног, а не догонишь.

Все задумались.

— Аэроплан! — отозвался Илья.

Отрицательно покачав головой, древний ловец повторил загадку.

— Рыба! Рыба! — звонко выкрикнула Зинаида.

— Она и есть, дочка.

— А вот отгадай, деда, — и Зинаида отошла немного в сторону, понизив голос, — кто с тобой говорит?

— Чего ж, дочка Андрей Палыча — Зинуха!

— А кто про аэроплан сказал?

— Илья. Сын Захара Минаича.

— А кто сказал про то, что не спится?

— Ну, будет, Зинуха! — недовольно сказал дед. — Поди, не дурее тебя?

— Ты чего? Обиделся, деда? — Зинаида подошла ближе.

— Нету, — он ласково потрепал нагнувшуюся к нему молодую рыбачку. — Ну, идите своей дорогой. Посмейтесь, пошумите... А то пареньки не седни-завтра в море уйдут, а девчатки горевать останутся.