Дмитрий Холендро - Избранные произведения в двух томах. Том 2 [Повести и рассказы]

— Юрочка! — голосисто уверяла она. — Вера! Мне вполне хватает моей пенсии! Не лишайте меня радости подарить вам чудо! Это счастье!

Но больше всего он был счастлив от любви к жене Вере. На земле жили другие женщины, но такой, как Вера, не было. Она не выступала на концертах художественной самодеятельности, не добивалась побед на олимпийских стадионах и не выбиралась депутатом районного Совета, она… просто была одна такая на всем белом свете!

Работала Вера в процедурном кабинете маленькой поликлиники, делая уколы в вены на руках (хотя для других уколов, в частности домашних, не брезговала и другими частями тела), и всем была знакома умная проворность ее рук. А когда Женька однажды спросил отца, а что тот делает, Нефедов привел сына на завод.

Сразу за проходной вдоль зеленой аллеи тянулась мощная бетонная стена, и на ней, поблескивая стеклом, висели фотографии почетных рабочих, старых усачей и веселых, еще безусых и будто бы поэтому легко смеющихся молодых. Он показал Женьке всех, знакомых и незнакомых, назвал по именам, ожидая, что Женьку переполнит уважение к этим людям. Но мальчик, задрав голову, заорал:

— Папа! А где ты?!

— Пойдем, — потянул Нефедов сына.

А Женька все не отходил от стены, искал папу и, топая ногами, кричал так громко, что проходивший мимо пожарник захохотал:

— Так, парень, дай папе прикурить!

Нефедов проворчал вдогонку:

— Прикурить! А еще пожарник…

Сейчас вспомнилось об этом, видно, потому, что Нефедов не испытал праздничного чувства, которое навещало его каждый день перед дверью дома. Расстроился, что Веры нет. Она всегда задерживалась в своей поликлинике, работавшей на час дольше завода, и, значит, он был обречен на одиночество, которое кажется особенно нетерпимым в час ожидания. Он должен был услышать от Веры ответ на вопрос, когда-нибудь беспременно мучивший каждого: «Что делать?»

Марья Андреевна, которой он рассказал обо всем в самых общих чертах, ответила с душевным и неподдельным чувством:

— Юрочка! Ты прости меня, но я могу сказать, что сделал бы твой папа. Он выпил бы рюмку водки с перцем.

Нефедов, сидевший за пустым обеденным столом в ожидании Веры, посмотрел на Марью Андреевну и, помяв пальцами нос, неожиданно попросил:

— Дайте мне рюмку водки! Хотя, как вы знаете, я в рот не беру…

— С перцем?

— Без…

Пока Марья Андреевна командовала у буфета, выкладывала на тарелку к одной рюмочке грибы и огурчик, Нефедов обвел глазами этот старинный буфет, похожий на домашнюю крепость, а потом и всю большую комнату. У высоченного оконного стекла, вжимаясь в него расплющенными пятнышками цветов, в деревянном бочонке на широком, как тротуар, подоконнике горел какой-то бессмертный, всегда цветущий куст. Маленько обшарпанный шкаф для одежды прикрывал чуть ли не всю стену напротив. Новенький, купленный года три назад Женькин диван обнаженно зеленел у третьей стены, словно попал сюда с витрины, а по углам две ширмы закрывали две постели — их с Верой и бабушкину.

Стало почему-то грустно — он не сразу понял почему, а через минуту догадался: в конце года ему обещали новую квартиру, сам Нерсесян в завкоме хлопнул по плечу и подмигнул, советуя: «Присматривай мебель!» А что, если он сейчас сойдется с директором завода лоб в лоб? Завод строил большущий новый дом, но претендентов на квартиры насчитывалось гораздо больше, чем было квартир…

«А, в конце концов, не одна эта машина в жизни, ну съезжу в совхоз, уломаю тамошнее начальство, авось! И больше не позволю себе такого! Ни-ког-да!»

Но, подумал он, если удастся уладить дело с одной этой машиной, то именно его и начнут посылать к заказчикам во всех других случаях и наметится какой-то нежелательный поворот в жизни. Ах, Охрименко, это он был виноват во всем, назвал директору его фамилию, и голос веселой девушки вытащил его из-под злополучной машины. Что бы ему не откликаться, а залезть поглубже! Может, и пронесло бы… Ну, где же Вера? И только он успел подумать об этом, как от двери раздался удивленный голос:

— Это что еще такое? Рюмочка! Грибочки! Марья Андреевна!

— Верочка, — повернулась Марья Андреевна к дверям, — если б ты знала, может быть, и не говорила бы так!

— Говорила бы! Живо, живо! — Вера сама подошла к столу, все убрала в буфет безжалостными руками, натренированными на уколах, от которых порой вздрагивали даже мужественные люди, и закрыла наглухо дверцы, а потом повернулась к мужу — Что случилось?

— Нерсесян… — сказал он. — Нет, Павел Семенович… Нет, Охрименко…

— Да ты не волнуйся, Юрочка, — успокоила Марья Андреевна. — Не спеши… Ты — все по порядку…

Вера молча присела и приготовилась слушать. А выслушав его сбивчивую жалобу, сказала:

— Это надо обдумать. Давайте после обеда… Я есть хочу.

И стала собирать на стол и отдавать Марье Андреевне распоряжения по поводу то ли позднего обеда, то ли раннего ужина, который надо разогреть, а Нефедов спросил:

— У нас есть лист бумаги? Представительней…

— Для чего тебе?

— Не могу ждать… Напишу, и все! — Нефедов улыбнулся. — И аппетит вернется…

— У Женьки, наверно, есть, — сказала Вера. — Для рисования… Белая, глянцевая… Устроит? — Она подошла к этажерке с книгами, порылась.

— Вера, ты тянешь… Давай любую!

Он вынул шариковый карандаш из пиджака и стал писать в тетради сына. Раза два выдирал и комкал листки, а Вера смотрела. Наконец он поднял на нее глаза:

— Слушай… «Директору завода сельскохозяйственного оборудования Семенчуку П. С. Прошу уволить меня по собственному желанию. Нефедов». Как?

Теперь Вера протянула руку, взяла лист и рывками разнесла его на четыре части, сердито приговаривая:

— Ни богу свечка, ни черту кочегара. Куда ты пойдешь с завода? Ты же его любишь больше, чем нас с Женькой.

— Я решение принял! Не поеду в совхоз!

— Пиши, — сказала она, вырвала из тетради чистую страницу и положила перед мужем. — Я буду диктовать.

Он снова взял в руки свой шариковый карандаш, приготовившись слушать и писать.

— Председателю завкома А. Г. Нерсесяну… — Вера, которая никогда не видела этого шумного, как летящий на всех парах локомотив, человека, давно знала его заочно из разговоров о квартире. — Написал? Прошу вас… Вас — с большой буквы… ходатайствовать перед дирекцией завода о предоставлении мне немедленного отпуска по состоянию здоровья.

Нефедов вылупил на нее глаза и вдруг взорвался:

— Какого еще отпуска?

— Немедленного!

Тогда он повращал белками и насупился:

— Какого здоровья, когда я как бык…

— Угу… Бык, с утра жующий валидол…

Теперь Нефедов заулыбался, лучезарно сияя все еще вытаращенными глазами.

— Какой валидол?

— Вынь! — строго велела Вера. — Из кармана… Не из того, из правого… Дай мне, — она взяла трубочку, нехотя вытащенную не ссутулившимся, а сгорбившимся Нефедовым, и отвинтила крышку. — Вот так! За два дня — почти пустая! А полная была. Молодец! — Потом выдернула такую же трубочку из кармашка своего платья. — У тебя — сердце, а я тоже вооружилась…

— Ты давно заметила?

— Второй месяц пошел. Все думала — кончишь свеклу сажать, тогда уж… Терпела, знала — тебя не переупрямить, хотя ты в чужих глазах и слабак! И правда, бываешь им, — Вера засмеялась.

— Так — отдыхать?

— А как же! Поведу тебя в свою поликлинику, сделают кардиограмму…

— Зачем?

— Для перестраховки. В заводскую потом пойдешь, возьмешь справку с круглой печатью. Проси у Нерсесяна путевку!

— А Женька?

— И Женьку — с собой! «Закончу машину, закончу машину»… Одну, другую… Ни разу вместе не отдыхали. Как будто на них свет клином сошелся!

Нефедов обрадовался было, однако неловко замотал головой.

— Вроде бегства получается… А?

— Чертежи возьмешь, готовальню и будешь там работать, позволяю…

— А ты?

— А я возьму фотоаппарат, которым меня премировали в прошлом году, и поснимаю вас на лоне природы…

— Ух ты!

Он всегда восклицал так, когда речь заходила о чем-то несерьезном, несбыточном, нереальном, а только воображаемом, и Марья Андреевна, вернувшись из кухни, где уже разогрелась еда, и быстро смекнувшая, в чем суть, сказала:

— А знаешь, Юрочка! Вера толковый совет дает тебе… Я слышала, что в борьбе с неприятностями к этому способу прибегают люди и покрупней тебя рангом.

И Нефедов вздохнул всей грудью, как будто уже стоял на берегу моря, безоглядно раскинувшегося перед ним, и на всем его курчавом от белых барашков просторе не было ни Павла Семеновича, ни Охрименко, никого, и он еще раз вздохнул мечтательно и сказал:

— А что? — не подозревая, на какие, самые разные, истории обрекают его эти легкомысленные слова.