Михаил Зуев-Ордынец - Вторая весна

С колонной ехало без малого триста человек: и люди, завербованные в колхозах, и свои городские добровольцы, и ленинградцы, в большинстве комсомольцы, приехавшие по комсомольским путевкам. Их черные, необмятые еще полушубки дружески перемешивались с черными же шинелями местных ребят и девчат, выпускников городских ремесленных училищ и школ механизации сельского хозяйства. А кроме строителей, механизаторов, хлеборобов, ехали в степь два повара, портной, сапожник, бухгалтер и счетовод, ревниво охранявшие ящики с солидным запасом канцелярских принадлежностей, врач и, наконец, корреспондент местной областной комсомольской газеты. Умело подобрал людей Егор Парменович! А сейчас все эти люди, как всегда бывает перед самым отъездом, бегали, суетились, лезли на машины, что-то тащили, укладывали, опять куда-то убегали и перекликались возбужденно и озабоченно. От этого шума, криков, суеты всем уезжавшим было тревожно и весело, как бывает в ожидании чего-то большого и неизвестного.

Сопровождавший колонну врач, Александра Карповна Квашнина, стояла около санитарного автобуса, новенькой, сияющей лаком и никелем машины. Шура только что прибыла в колонну, успела лишь бросить в автобус чемодан, как уже попала в «розыгрыш». Около соседней машины стояли три молодых парня, судя по ватникам, пропахшим бензином, шоферы. К одному из них, низкому, кряжистому парню с бедовыми глазами и челкой, выпущенной на лоб, Шура обратилась с вопросом:

— Скажите, где шофер санитарного автобуса?

Парень медленно осмотрел ее с головы до ног и повернулся к своим приятелям.

— Вот это девочка! Эт-то да-а! И в кино ходить не надо.

— Ничо-о, — тоже ощупывая Шуру взглядом, лениво и пренебрежительно ответил второй парень, с модной стиляжьей бородкой и шерлокхолмской трубкой в зубах. Он поправил канареечного цвета шарф, повязанный крупным узлом поверх ватника, и галантно изогнулся: — Вадим Неверов! Ленинградец, учтите. Будем знакомы.

Лицо девушки лихорадочно порозовело. Парень с челкой заметил это и неуклюже повторил галантный поклон ленинградца:

— Тысячу раз пардон! Вам нужен шофер этого зеркального шкафа на пневматиках? — кивнул он на санавтобус. — Костя Непомнящих то есть?

— Не беспокойтесь, сама найду! — резко сказала Шура и отошла к своему автобусу.

Но ребята, переглянувшись, поулыбавшись, двинулись за нею.

— Какой же это зеркальный шкаф, Вася? — серьезно сказал парень с бородкой и трубкой. — Это кафе-ресторан на колесах. Гляди, и шелковые занавесочки на окнах.

— Интересно, с подачей или без подачи «этого самого»? — щелкнул себя во воротнику третий, с лицом, в крупных рябинах, и покосился на Шуру. — Спросим, братцы, обслуживающий персонал? И насчет меню выясним.

Шура растерялась. Она воображала людей, едущих на целину, совсем другими, — суровыми, озабоченными, молчаливыми. А эти стоят и зубоскалят, на знакомство навязываются. Взять хотя бы того, что с челкой! Разве такие бывают целинники! Пышные кудри, на них крошечная «бобочка», лихо сдвинутая набекрень, а из-под «бобочки» спущена на лоб наглая челочка. На ногах мягкие сапожки, с голенищами, отвернутыми белой подкладкой наружу. Такие стоят компаниями около входа в городские парки или кино и, пересмеиваясь, перемигиваясь, переталкиваясь локтями, обшаривают каждую девушку наглыми взглядами и провожают пошлыми остротами. Разве такому место на целине? И сейчас он, словно у входа в кино, пытается острить. Поглядывая то на автобус, то на Шуру и копируя Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке», он кричит:

— Нет, скажи, почему я в тебя такой влюбленный? Жалко мне, братцы шоферня, этой роскошной красоты! Жалкая копия от нее в степи останется!

А за ним, как по нотам, вступал второй, в канареечном шарфе:

— Про чью красоту говоришь, Вася? Про автобус или про что другое?

— Братцы, — ломался кудрявый, — я б такую в карманчике носил, вот здесь, как зеркальце. Нет, почему я такой влюбленный?

Шура теперь только поняла с испугом, что говорят уже не о машине, а о ней самой, о ее бежевых брючках, о ее ярко-красном с белыми оленями на груди свитере, модной шапочке из цветной шерсти и белых резиновых ботах. А перламутровый маникюр на пальчиках! И дернул же ее черт вырядиться так, собираясь в целинный поход!

Неподалеку от санавтобуса стоял и корреспондент комсомольской газеты Борис Чупров. Он с удивлением разглядывал странный груз одной из машин. Из кузова ее торчали ножки столов, стульев, разобранных кроватей. Как в мебельном магазине, стояли в ряд шкаф, пузатый комод, диван и сундук, обшитый искрящимся, «с морозом» железом. А рядом — ведра, корыто, кадушки, даже ухват и кочерга и большой фикус. Под фикусом на диване сидел паренек с лицом, удивительно похожим на спелый помидор. Но помидор украшали огромные черные очки в толстой белой оправе. Паренек аппетитно жевал колбасу с булкой, кидая кусочки хлеба в прикрученную к борту большую деревянную клетку, тесно набитую снежно-белыми рослыми курами. К машине была прицеплена одна из «фабрик-кухонь». Борис хотел было спросить похожего на помидор паренька, чья эта машина, но услышал «розыгрыш» доктора шоферами и улыбнулся.

Он знал Квашнину. Познакомился он с ней во Дворце шахтера, на новогоднем вечере. Начало этого памятного вечера было для Бориса неприятным и даже обидным. Он пригласил Шуру танцевать, она отказалась, через час пригласил снова, и снова отказ с нелепым объяснением, что ей якобы не хочется танцевать. Борис обиделся было, но вдруг вообразил свой толстый, широкий нос на костлявом лице, длинную кадыкастую шею, а главное, свой рост, от которого поистине страдал. Он был Шуре едва по плечи. Какой же из него кавалер для танцев! Куда уж там! И, как всегда в таких случаях, он начал удивительно ярко, видеть себя со стороны, а потому замыкался и мрачнел.

Но Шура сумела мягко, не обидно разомкнуть его самолюбивую застенчивость, Борис разошелся, а она слушала его внимательно и сочувственно, весело смеялась его остротам и весь тот новогодний вечер провела с ним. Борис проводил ее, уже на рассвете, домой. Шура охотно согласилась погулять еще немного в сквере, и Борис отчаянно влюбился в нее. Впрочем, он быстро и отчаянно влюблялся во всех знакомых хорошеньких девушек, и всегда безответно. И никогда не требовал он объяснений. За внешней его развязностью газетчика скрывалась застарелая, запущенная застенчивость. А доброта и широта натуры не давали ходу темным, ревнивым чувствам или обидам. Сердечные раны его залечивались, и он забывал свое увлечение так же быстро, как и влюблялся. Но чувствовал он, что все это ненастоящее, непрочное, а сердце его не покидало смутное, отрадное предчувствие и ожидание какой-то необыкновенной, всю жизнь определяющей встречи. А с Шурой было совсем другое. Чувство к ней, как песня, спетая вполголоса, было негромким, без восторгов и восхищений, но особенно задушевным и незаметно захватывало целиком. Вот и сейчас, когда он увидел Шуру, его охватило чувство непонятной радости. Он зашагал было к ней и остановился. Безжалостными глазами увидел он рядом с ней, нарядной и красивой, себя, в захватанной шляпе над толстым носом и порыжевшем «разъездном» пальто, с какими-то идиотскими большими пуговицами, с потрепанным портфелем, из уголка которого торчала фарфоровая с проволочным прижимом пробка молочной бутылки. Он стоял в нерешительности, но шофер с челкой заметил его.

— Шоферня, смывайся! Наш собственный корреспондент сюда нацелился! — шепнул он своим дружкам.

Шоферы «смылись», разойдясь по своим машинам. Шура оглянулась, увидела Чупрова и закричала обрадованно:

— Борис Иванович, здравствуйте! Идите-ка сюда!

Пряча за спину портфель, Чупров подошел к Шуре.

— Ну как, прощай любимый город? — здороваясь с ней, шутливо спросил он.

У Бориса был низкий, глуховатый басок, и говорил он, слегка оттопыривая книзу губы. Это для солидности. Он решил, что важно оттопыренные губы и при его незавидном росте придадут ему значительность и основательность.

— Прощай, любимый город!.. — вместо ответа пропела Шура, глядя на Бориса смеющимися глазами.

— А надолго ли — прощай? — тоже заулыбался Борис. — Вы только провожаете колонну или останетесь работать в совхозе?

— А вы только как корреспондент этим интересуетесь? — лукаво спросила Квашнина, покосилась на свое отражение в зеркальном темно-синем кузове автобуса и поправила шапочку.

— Не только как корреспондент, — серьезно ответил Борис, тоже посмотрел на себя в кузове машины и помрачнел.

Квашнина вздохнула:

— Ох, не знаю! Останься в совхозе, так будешь и за терапевта, и за хирурга, и за зубного, и за акушерку, пожалуй.

— И за акушерку, это обязательно, — засмеялся Борис. — А разве это плохо? Очень человеческая какая-то профессия.

— Это неплохо, а справлюсь ли? Ведь я пока еще без пяти минут врач. Всего только субординатор. Это во-первых. Значит, осенью я должна вернуться на учебу, на последний, шестой курс. А во-вторых…