Андрей Упит - Северный ветер

— Я ненадолго. Ты ведь знаешь, завтра или послезавтра за нами приедут. Хочу повидать Мартыня. Возможно, и он поедет.

Мария грустно качает головой. Знает, что ей не отговорить, не удержать его. Она снова тяжело опускается на стул, низко склоняет голову.

Ян Робежниек спускается по лестнице. По правде оказать, о поездке домой и о Мартыне у него случайно сорвалось с языка. Но раз подумал об этом, надо придерживаться сказанного и непременно повидать брата. Теперь это кажется ему необходимым и по другой причине.

В одиночку и группами возвращаются люди со сходки. Слышатся оживленные разговоры, смех, шутки. У всех такой вид, будто грелись они у пылающего костра. На улице метет вьюга. Но Яну нипочем, ведь каждая складка пальто еще хранит тепло.

Теперь до квартиры Мартыня можно добраться без труда. Конспирация почти не соблюдается. Да и кто запомнит все квартиры, где происходят нынче собрания. Пришлось бы нанять всех шпиков мира, чтобы уследить, подслушать и донести куда следует. От одной такой мысли Яну становится весело. Он поднимает воротник пальто и засовывает руки в карманы. Пусть ветер дует в спину! Пусть кружат снежные вихри!.. Ему легко и приятно оттого, что он вырвался из дому, от вечно угрюмой и озабоченной жены и сейчас попадет в оживленное, интересное общество.

Но общество совсем не велико. Мартынь да еще один. Мартынь греется, прислонившись спиной к печке. Незнакомец, в застегнутом до подбородка пальто и в шляпе, сидит за столом. На столе чайная посуда. Один стакан полный, а в другой налит лишь настой. Налит и забыт. На тарелке надкушенный бутерброд. Им некогда. Они спорят — как всегда. Минуты не проходит без пререканий.

Ян садится на кровать. Сидит тихо, наблюдает и вслушивается. Обоих он видел сегодня на песчаных холмах, каждого на своей трибуне, и рад, что здесь они совсем иные. Там — звонкие речи, размашистые движения, преисполненные силы и уверенности. Здесь — они поникшие, с охрипшими, глухими голосами… Ему приятно видеть их такими…

Мартынь после каждой фразы подносит руку к горлу, стараясь откашляться. Но от этого голос становится еще более сиплым. Видимо, разговор утомляет его, причиняет страдание. Однако он не смолкает, пытаясь доказать свое. Впечатление такое, будто усталость и боль ему нипочем.

— Теперь у нас праздник. Скажу даже больше — сплошное веселье и хороводы. Никто уже не довольствуется тем, что послушает одного или двух ораторов. Знаем, знаем: слова — те же дела! Свободное революционное слово способно вдохновить, объединить. Однако слово не может вечно заменять дело… Вот что меня тревожит.

— Что именно? Разве не было уже дел и не будет их еще? — Собеседник переводит дыхание и откашливается. Это не человеческий кашель. Похоже скорее на собачий лай. — Ты хочешь сказать, что в праздничной сутолоке погибли все те… В водовороте веселья пали жертвами те, которых революционная масса считала мучениками и пророками.

— Да, именно так: мучениками и пророками. И этого я тоже боюсь. Мученики и пророки не нужны тем, кто сознает свою силу. Мученики и пророки появляются лишь там, где бессильная, угнетенная и доведенная до отчаяния толпа рабов ждет освободителя. Разве тебе неизвестно, что мученики и спасители не от мира сего?.. Наши павшие борцы — совсем другое! Рабочая масса! Что может быть у нее общего с темной толпой, охваченной религиозным дурманом, оглушенной фанатизмом?

Собеседник едва касается губами наполненного стакана, но тут же порывисто отставляет его в сторону.

— Известные черты присущи толпе во всех случаях. Я не хочу говорить о мучениках и пророках…

Кашель снова прерывает его речь. Яну неприятно, что Мартынь пользуется случаем, чтобы перебить противника.

— Я уверен: ты не то хотел сказать… В конце концов социалисту, хочет он или не хочет, придется отказаться от библейских сравнений, отбросить нелепые верования в особую избранность своего народа. К сожалению, многие пытаются убедить себя в том, что они мученики и пророки. И вместо веры в собственные силы прививают массам вредную надежду на освободителей и спасителей извне.

— Нет. Не кто-то извне, а самые лучшие, отважные из народа… — Говорящий коротко откашливается и не дает перебить себя. — Масса ищет не спасителя, а живой пример. Еще никогда никому не удавалось завоевать ее одними теоретическими формулами и научными объяснениями. Массе нужны наглядные, убедительные примеры, их она ищет.

— И только их. Мы ее толкаем на это, в то время как нам особенно следовало бы помочь ей осознать то, до чего сама она дойти еще не в состоянии, а не поддерживать ее заблуждения. Организованные трудящиеся в городе начинают понимать значение социалистической борьбы. Но они только часть народа, и притом небольшая. Поглядите на огромную толпу малосознательных и несознательных. Социалисты придут и сделают! Черная сотня придет и разрушит!.. Спаситель и разрушитель! И все извне…

— Что ты этим хочешь сказать? — волнуется собеседник. — Никогда, ни в одной революции несознательная масса не бывала руководящей силой. Всегда и всюду во главе был небольшой, сплоченный отряд передовых борцов. Именно на них следует опереться. Они идут впереди и тянут всех за собой…

Мартынь отмахивается. Подходит к столу, наливает стакан и залпом выпивает. Потом возвращается на прежнее место.

— Все нелепица, вздор! Мы воображаем, что тянем кого-то, но не замечаем, как нас самих тянут. После первого толчка мы еще скользим по инерции на ровном месте. А случись на пути гора или круча? Что тогда? Несомненно так случится! Разве теперь кому-нибудь не ясно, что оглушенное первым ударом и растерявшееся правительство начинает уже приходить в себя и собирает силы. Романтическим восторгам, видимо, должен прийти конец. Отдельные террористические акты — лишь героические жесты в большой драме. Слава и вечная память павшим борцам. Но не в мертвых, а в живых сила, будущее революции. Исход освободительной борьбы зависит не от отдельных героев, а от мощи всей массы. Нам угрожают тысячи штыков и пуль; в противовес им нам необходимо иметь на своей стороне тысячи сознательных и устойчивых людей.

— Я думаю, что организация масс и является единственной целью, ради которой мы выступаем. Разве и сегодня, и вчера, и раньше — мы трудились ради иной цели? Разве вся наша пропаганда и агитация, а в конце концов и вся организаторская деятельность от начала до конца не служат той же единственной цели? Что же ты защищаешь и против чего возражаешь? Против всей системы или против отдельных методов работы? Быть может, против самой сути нашей пропаганды? Нужна ясность. Мы должны знать: стоим ли мы в одном ряду, как товарищи, или мешаем друг другу.

Ян слушает и не может понять, о чем они спорят. Но в известной мере он даже рад. Оказывается, не его одного, как он думал, терзают сомнения. Он как бы вырастает в собственных глазах… Приходят еще двое. Один совсем молоденький, в гимназической фуражке с отодранным гербом. Другой — худой, со свалявшейся бородкой, видимо недавно освобожденный из тюрьмы.

— Да, ясность нужна, — веско произносит Мартынь. Глаза его, привыкшие разглядывать толпу, скользят по комнате, не задерживаясь ни на ком из присутствующих. Ян исподтишка наблюдает за братом и видит, что взгляд его наконец остановился на портрете Лассаля. — Впрочем, не всегда громкие, веские слова вносят ясность. Трибуна вынуждает нас говорить громко и смело. Но ради правды, ради нашего великого дела нам следовало бы хоть на миг замолкнуть и призадуматься.

Стоящий у стола проверяет, все ли пуговицы пальто у него как следует застегнуты. Он глядит на заросшее лицо собеседника и с видимой досадой пожимает плечами.

— Куда ты клонишь? Не начать ли и нам пропаганду индивидуалистического самосозерцания, философской рефлексии и пессимизма? И это сейчас, когда силы мобилизованы и массы готовы к последнему решительному удару, от которого рухнут остатки старого строя?

— О чем вы спорите? — спрашивает юноша. Но никто его не слушает.

— Массы готовы к последнему удару, я это тоже признаю. — Взгляд Мартыня по-прежнему неподвижен. — Тут-то и главная ошибка. Легко сказать: последний удар. Гораздо труднее сознаться, что мы говорим неправду. Кто из нас уверен, что этот удар будет последним? Кому неизвестно, что борьба еще у истоков, — может быть, в разгаре, но никак не на исходе. Старая власть дезорганизована, но не уничтожена, она собирает силы быстрее и уверенней, чем мы. Кто этого не видит? Не для решающего удара должны мы готовить массы, а для организованной, длительной схватки. Не искусственно раздувать пламя романтических восторгов, а правдиво показывать действительное положение вещей. Надо воспитывать настойчивость, терпение, готовность к жертвам и выдержке в борьбе, исхода и сроков которой никто не может предвидеть. А что делаем мы? Товарищи, что мы делаем? Я не хочу сказать, что наша пропаганда неверна в своей сути. Не буду спорить ни о системе, ни об отдельных методах. Но нам чего-то недостает — это мы все чувствуем. Порой романтические порывы могут увести в сторону от реальной действительности. И ох как горько это отомстит за себя.