Валентин Овечкин - Собрание сочинений в 3 томах. Том 3

«Когда людей начнут учить не тому, что они должны думать, а тому, как они должны думать, исчезнут всякие недоразумения» (Лихтенберг Георг Кристоф, немецкий ученый-физик и писатель-сатирик, 1742–1799).

Большой барабан приятно слушать издали.

Почему журналисты лишь организуют отклики на какие-либо события от лиц других профессий, но не бывает в печати откликов самих журналистов? Разве их профессия не является социально значимой, важной? Зачем такое самоуничижение?

Сейчас одна из проблем — создание Колхозсоюзов. Журналистам следовало бы помочь практикам сельского хозяйства высказаться по этому вопросу, и самим журналистам высказаться. Не завтра еще это будет решаться? Тем более сегодня надо уже начинать обсуждение. Надо сегодня уже опубликовать проект устава РКС и начинать обсуждение, а окончательное решение пусть хоть через год последует.

Между прочим, и это вот проблема, к тому же — весьма важная: почему литераторам слишком уж часто и усиленно приходится заниматься такими проблемами, которыми положено заниматься (и решать их) в первую голову не литераторам, — экономистам, политикам, философам, государственным деятелям, министрам и пр.?

Эту проблему следует поднять.

Действенность печати.

Уважительное отношение к печати.

Новое в публицистике — не дилетантство. Глубокое изучение вопроса (Троепольский, Черниченко).

Бесполезно писать о том, что не под силу журналистике. Проблемы, которые все равно не поднять, напиши хоть миллионы фельетонов об «улыбке продавцов», о… о… о… и т. п., другими средствами надо решать.

Так нечего и бумагу тратить.

На что еще способны журналисты?

Литература для докладных записок — то, что «не лезет» в газеты. Ведь журналисты много видят, много знают (настоящие журналисты), им есть что рассказать. И к такой литературе должно быть большое внимание.

Трезвонить о кукурузе могли меньше? Могли. Эпитетов громких раздавать меньше могли? Могли. Можно было меньше шарахаться с травопольной системой (туда-сюда), торфоперегнойными горшочками, беспривязным содержанием скота, чистыми парами и пр.? Можно.

Публицистика лишь тогда имеет смысл, когда она действенна. А сделать ее действенной — недостаточно силы одной публицистики, журналистики.

А бездейственность публицистики — это хуже даже полного отсутствия публицистики…

«Черный обелиск». Ремарк, стр. 244.

«Эдуард улетает стрелой, словно смазанная маслом молния».

Или переводчик что-то напортил, или у автора так и было.

Смазанная маслом молния — чудесно. Но стрела и молния — плохо, двойной образ, нагромождение.

К книге И. Виноградова «В ответе у времени»

Помешались на объективных факторах и теперь уж не будут видеть необходимости ни в чем «субъективном»…

А какая это опасная штука!

Начнут верит в то, что «объектив» все за нас сработает.

Переведи дело на научную экономическую основу и можешь ставить во главе предприятия, колхоза, района, области полного идиота — «объектив» за него все сам сделает. И оправдание в случае плохих результатов — значит, наука ваша неправильная.

Появится новый вид бюрократизма…

Макаренковская коммуна. Какие были там «объективные» факторы?

А организаторский талант? Это что — не фактор?

А как сделать, чтоб человек был на своем месте? Чтобы те места, где требуется талант, занимали именно талантливые люди?

Наброски

(Автобиографические)

Принимаясь за эту книгу, я опять, как и всегда, не знаю, в какую окончательную форму выльется все. Это будет и нечто автобиографическое, воспоминания. Но не низание чулок перед уютно горящей печкой в долгие зимние вечера. Отдаться целиком воспоминаниям о прошлом, не связывая их с нынешними днями, — так я не смогу, не вытерплю. Повесть о том, как и почему я стал писателем? Да и об этом хочется рассказать, ответить разом на вопросы многих читателей. Но не только об этом. Порою я чувствую себя больше практиком колхозного строительства, нежели писателем; и не боюсь сказать это вслух.

Не боюсь, что это может быть подхвачено остроумными критиками, ну и продолжал бы, мол, пахать, косить, это тебе сподручнее, чем романы писать. За романы-то я не берусь. Не очень люблю я «сочинять», больше мне нравится и читать, и писать о «невыдуманном».

В этих очерках я расскажу и о первых шагах первых колхозов в тех краях, где я вырос.

Только прошу читателей не требовать от меня в этой книге особой стройности повествования. Это не мемуары — в обычном понятии. Я не могу еще сосредоточить «вой мысли только на прошлом. Да и воспоминания приходят ведь к тебе не по заказу. Свою жизнь перебирать в памяти — это не то что читать уже готовую, кем-то написанную книгу, — последовательно, главу за главой. Сегодня почему-то вдруг ярко встанет перед глазами то, что было двадцать лет назад, а завтра — то, чему уже тридцать лет. Я постараюсь связать эти очерки между собою не хронологической последовательностью воспоминаний, а другими нитями.

1932 год на Кубани

Председатель коммуны — на Кубани.

Почему я стал писателем?

Обращения там и сям к молодежи.

Какая-то свободная поэтичная форма.

А вот вспоминается мне еще то-то и то-то.

Корреспондентская работа.

Любите газету!..

Жена корреспондента. Катя. Много квартир переменили. Стали как-то подсчитывать — больше квартир, чем лет вместе прожили.

А нужен ли нам сегодня уют? Для того чтобы завтра людям лучше жилось, сегодня мы, коммунисты, должны быть солдатами. Вещевой мешок — за плечи и пошел.

Какой-то хороший, теплый конец. Хочется еще пожить, послужить партии.

«Университеты».

С женою.

Будем стариками. Один уже выбрал очень беспокойную профессию. И другой — может быть, такую же. Внучат будут нам ссылать. Хорошо, помиримся на этом.

Большие [умы] в прошлом. Не на кого было надеяться. Не было секретарей по пропаганде и агитации. Самим надо было что-то пропагандировать, выручать Россию, а не выручить, так хоть что-то сделать нужно было.

За чужой головой хоть спокойнее жить, но скучно.

«Нашим детям»

Нужна горьковская трилогия, очень убедительная, о наших днях.

Село. Нэп. Комсомол.

Коммуна.

Сплошная коллективизация.

1937 год.

Война.

Восстановление.

Подготовка к новым боям.

От первого лица

Сложная, трудная семья, такая, как у меня. Откуда вышел?

В «Молодость»

Тут пришло время поговорить с читателем — почему я пишу? Зачем? Может быть, я плохо пишу, но ни одной строки у меня не написано без чувства — зачем?

Вспомнить старые плохие рассказы.

Мать. Что бы ни сделала бесшабашная голова, руки-ноги, а сердце свое — тук-тук. Так представлял я себе нашу мать — мать девяти детей.

И Кубань. «Преступление»[14]. Этот арестованный председатель, что «задержал» убегавшую милицию.

Все это было очень сложно.

И — Панченко[15], партизан-лесник.

Схватка — не на живот, а на смерть.

Доказать всю бешеную злобу кулаков. Собственническое свинство.

И кулак — палач, что вырыл сам себе могилу[16].

Да, правильно сделал. Ему бы мы ни килограмма зерна не дали. Схватка так схватка.

В «Молодость»

Некоторым людям «повезло» родиться в хорошей рабочей семье, с традициями, с хорошим дедом, бабкой…. Простое, крепкое рабочее воспитание с детства.

Вот перед вами человек, которому в смысле выбора места рождения не повезло. Как будто все нарочно сложилось для того, чтобы вышел из меня сукин сын[17].

И что же — я сам сделал свою биографию? Нет! Партия.

Какая-то вольная публицистическая форма. «Былое и думы». Макаренко. Фурманов.

* * *

Название цикла рассказов — «Ненаписанное». (А в самом деле оно будет написанное. Да еще как!)

Вероятно, никогда не засяду за роман. За автобиографический и какой-нибудь другой. Не в моем характере. Много остается ненаписанным.

Но как-то жалко не сказать.

Бессистемные наброски, заметки.

Может быть, кто-то что-то разовьет в большой сюжет — пожалуйста.

Это как бы «перекурка» между другими, более серьезными делами.

Может быть, это «перекурка» между большими работами. Не знаю.

В «Ненаписанные очерки»

Предисловие. Зачем пишу. Чтобы рассказать, как было. Форма будет странная. Дотяну до наших дней.