Варткес Тевекелян - За Москвою-рекой

«В чем дело? Почему вызвали?— в десятый раз спрашивал он себя, облизывая пересохшие губы.— Мало ли, какие дела могут быть у этих органов... Может быть, им просто понадобилась моя консультация, как специалиста, вот и вызвали»,— успокаивал он себя, но это мало помогало. По-прежнему что-то тяжело давило на сердце, и во рту было горько...

Он перебирал в памяти события последнего времени, стараясь найти в них ошибки, которые мог невольно допустить, или неосторожные слова, которые мог сказать. Нет, он ничего не мог припомнить. Вдруг он остановился, как громом пораженный, вспомнив про брата-офицера, уехавшего в восемнадцатом году на Дон, к белым. О нем Василий Петрович старался не думать, не вспоминать и, конечно, в своих анкетах и автобиографиях не упоминал...

Воспоминание о брате послужило как бы толчком, и перед глазами Толстякова, медленно шагавшего взад-вперед по коридору, прошла вся его жизнь...

Суетливый, пожилой, костлявый человек с жидкими седыми волосами, в поношенном черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы,— это Петр Матвеевич, отец Василия Петровича, бухгалтер и доверенное лицо фабриканта Морозова в Озерах. За вечные проповеди о пользе бережливости фабричные дали бухгалтеру прозвище «Копейка рубль бережет»,— никто в Озерах иначе не называл Петра Матвеевича. Однако скупость не помешала старику дать сыновьям образование. Старший брат, Иван, учился в коммерческом училище, а Василия определили в казенную гимназию. Революция застала его в шестом классе. К этому времени Иван успел стать офицером и нацепить на плечи погоны поручика.

В 1918 году Иван приехал домой в штатской одежде явно с чужого плеча, но в Озерах задержался ненадолго. Дня через три он вызвал к себе младшего брата, запер двери и доверительно сказал:

— Слушай, Василий, на большевиков движется несметная сила, и Совдепам скоро конец! Поедем со мной на Дон, там у меня влиятельные друзья, и при их помощи я сумею устроить тебя как нельзя лучше.

Василий Петрович помнит, как решительно отказался он тогда следовать за братом. Его не соблазнили ни золотые погоны, ни привольная жизнь, которую обещал Иван. И поступил он так вовсе не из трусости, нет! Просто у него не было никакого желания служить людям, которые стояли выше его только потому, что их отцы успели накопить капитал, а его отец — нет. Разве это не было проявлением стойкости с его стороны, да еще совсем в юном возрасте? Жаль, что об этом нельзя упоминать в анкетах.,.

Брат уехал, а он продолжал жить в доме отца, нигде не работая, и скуки ради волочился за молоденькой ткачихой, единственной дочерью строгой солдатской вдовы...

...От долгого хождения по коридору Василий Петрович устал, заныло в пояснице, но нигде, как нарочно, не было ни одной скамейки, полеводе приходилось шагать взад и вперед. Он взглянул на ручные часы и ужаснулся. Стрелки показывали лачало первого,— неужели о .нем забыли?

...В Озерах организовалась комсомольская ячейка, он тоже решил записаться. В то время у Василия Петровича не было определенных убеждений. Новая власть привлекала его главным образом тем, что она, как ему казалось, открывала перед образованным молодым человеком, каким он себя считал, широкие перспективы выйти в люди и сделать карьеру. Но его, сына «хозяйского холуя», не хотели принимать в комсомол.

Василий Петрович помнит, как возмутился он тогда, как стал доказывать, что служащие ничем не отличаются от пролетариев. «Тот же наемный труд»,— повторял он где-то прочитанную им фразу. В конце концов за него заступились фабричные ребята, которым он оказывал некоторую помощь во время национализации фабрики* составляя опись оборудования. Хорошо, что о брате-офицере никто в Озерах не знал — иначе не видеть бы ему ни комсомола, ни партии...

Старик, услышав, что сын не только связался с красными, но еще и вступил в комсомол, пришел в ярость.

— Думал ли ты, бессовестный, о том, какой ответ придется держать твоему отцу за эти твои художества, когда вернется хозяин?— спросил он.

— А он никогда не вернется!

Лицо старого бухгалтера исказилось злобой, на шее вздулись жилы.

— Вон с моих глаз, щенок!— захрипел он задыхаясь.

Василию Петровичу деваться было некуда, пришлось искать приюта у ворчливой солдатской вдовы, а там вскоре случилось и так, что он стал мужем ее дочери Дарьи...

‘...Одна из многочисленных дверей, выходящих в коридор, открылась, оттуда вышел человек в военной форме и, не обращая никакого внимания на Василия Петровича, направился к лестничной клетке. Это вернуло Толстякова к действительности.

«Нельзя же заставлять людей ходить до утра!»— возмутился он и решительно постучал в дверь комнаты, куда его вызывали.

Послышался уже знакомый голос:

— В чем дело?

— Вы, верно, забыли про меня?— Василий Петрович приоткрыл дверь.

— Ждите!— крикнули ему из-за двери.

Отяжелевшие ноги, словно налитые свинцом, еле двигались. Боль в пояснице усилилась, в голове гудело. Василий Петрович прислонился к стене и закрыл глаза. В течение какого-то времени он не мог дать себе отчета, спит он или бодрствует. Перед ним снова замелькали знакомые лица, чередовались обрывки забытых событий...

Вот он перебирает золотые монеты, кольца, серьги и брошки, осыпанные блестящими камешками... Ну да, все это нашлось в окованном железном сундуке отца, вскрытом после его смерти. Владея таким богатством, можно было подумать и об учебе. Василий Петрович еще в гимназии мечтал об адвокатской карьере. Конечно, ему, теперь уже члену партии и ответственному секретарю местного Совета, можно было бы осуществить эту мечту, но в укоме партии имелась одна-единственная путевка — в Московский текстильный институт. Скрепя сердце пришлось взять ее. Не беда, что он будет инженером-текстильщиком — специалисты нужны везде. Хозяйство восстанавливалось, даже в таком захолустье, как Озеры, обе фабрики пустили в две смены, а инженеров — раз-два и обчелся...

...Шумные аудитории института на Донской улице, диспуты, вечера... Большинство студентов пришли с фабрик и заводов, у них была слабая подготовка, и жили они на стипендию. А он окончил семь классов гимназии, учеба давалась ему легко, и к тому же он получал хозяйственную стипендию от фабрики по контрактации.

Нэп — в полном разгаре. Витрины магазинов на Мясницкой, в Петровском пассаже, Столешниковом переулке манят глаз соблазнительными товарами. На Тверской, как в старину, ловкие нэпманы каждый день объявляют «дешевую распродажу». На Сухаревке толкучка невиданных размеров. По вечерам, в ресторанах, барах и кафешантанах выступают цыгане, полуголые девицы поют чувствительные романсы. А на Смоленском рынке, в обжорках, студенты обедают за двадцать пять — тридцать копеек. На биржах труда и около вокзальных площадей толпятся люди, ищущие хоть какой-нибудь работы...

У Василия Петровича денег более чем достаточно. Стипендия большая, «а приличное существование хватает. Отцовское наследство остается почти в неприкосновенности. Бережливость, как видно, перешла к нему от старика. И хорошо: всегда надо думать о будущем!

Он ушел из общежития и поселился в маленькой уютной комнатке, недалеко от института, у одинокой, еще не старой хозяйки. Дарья осталась дома, в Озерах, и Василий Петрович не спешил с ее вызовом.

Он был уже инженером и работал в тресте Моссух-но, когда пришлось скрепя сердце вызвать жену в Москву: пошли ненужные сплетни, и другого выхода у него не было. Жить с Дарьей было ему нелегко, разные были они люди — и по взглядам и по воспитанию. Она вечно была занята по хозяйству, а с рождением сына стала просто невыносимой: казалось, кроме Егора, ничто в целом мире не интересовало ее.

И Василий Петрович потихоньку развлекался на стороне. Были у него мимолетные связи, но ничего серьезного до встречи с Ларисой...

...Он открыл глаза, встряхнулся и опять зашагал по коридору. И только в четвертом часу, усталый, безразличный ко всему, он опустился на стул возле письменного стола, освещенного лампой под зеленым абажуром.

— Рассказывайте,^ каких отношениях вы находились с врагом народа Никифоровым?— спросил молодой человек в штатском, закуривая папиросу.

— В самых обыкновенных, какие бывают у всякого директора с секретарем райкома...

— Когда и при каких обстоятельствах он завербовал вас?

— Что?.. Что вы сказали?..— До сознания Василия Петровича не сразу дошел смысл вопроса. Он поднял голову и с ужасом уставился на молодого человека.

— Послушайте, вы, нечего ломать комедию! Никифоров в своих показаниях рассказал все! Вот они!— Следователь ударил рукой по папке, лежащей перед ним.

— По-видимому, вы ошибаетесь, товарищ. Я с Никифоровым нигде, кроме служебной обстановки, и не встречался...

— Конечно, где же еще? Для конспирации лучшего места, чем кабинет, секретаря райкома, трудно придумать. Хватит, перейдем к делу! Какие конкретные задания давал вам Никифоров?