Петр Смычагин - Тихий гром. Книги первая и вторая

То ли Валька частушки этой засовестилась, то ли своей в ответ не могла придумать понахальнее — вылетела из круга. Замешкался и Ганька. Не ожидал он такого оборота. Притопнул разок-другой и остановился. Продлись это замешательство еще немного, так и музыка б, наверно, заглохла. Но в круг отчаянно ворвалась Катька Прошечкина. Остановилась в двух шагах от Ганьки, кулаками в бока уперлась и, разыгрывая сварливую бабу, набросилась на Ганьку:

Да что же ты стоишь,Посвистываешь?Штаны потерял,Не разыскиваешь?

Опомнился Ганька, и снова замелькали его лапти в кругу вперехлест Катькиным ботинкам:

Милые девчоночки,Пустите на вечерочки.Я недолго посижу.На милашку погляжу.

Катька:

— Мама, чаю, мама, чаю.— Чашечка разбитая.— Не пойду за Ганьку замуж,Его мать сердитая.

Совсем, видать, выдохся Ганька, даже на такую занозу не ответил. Попятился задом и покинул круг. Но Катьку это ничуть не смутило:

В енту пору, на Миколу,Я каталася на льду.Приходили меня сватать,Я сказала: не пойду!

Повернувшись к Ваське и выплясывая против него, ему одному спела:

Ты почаще, почаще,Почаще играй.Ты почаще поглядывай,Меня не забывай!

Однако ж играть-то ни почаще, ни пореже больше не понадобилось. Неожиданно, никто и не заметил, как подкрался к развеселому рословскому стану ровный ленивый дождичек. Девки и ребята, окунувшись в темень, покинули стан врассыпную.

— Как же я потащусь даль этакую? — заныла Валька Данина, ужимаясь под каплями дождя и закрывая плечи руками.

— Ладноть, провожу я тебя. Плясали вон как славно, — сжалился Ганька. — Только за пинжаком в будку сбегаю…

— Дак нам же с тобой по путе, а ему ворачиваться придется, — подвинулся к Вальке Гришка Шлыков. — Чего ж тебе провожатого искать?

— Ишь ты какой, — возразила Валька, — у Ганьки-то пинжак есть, накрыться можно.

Понял Гришка, что не в пиджаке тут дело, и зашагал, согнувшись, в неприютную ночь.

Рословы все один за другим в будку полезли. Сегодня не придется Степке на скуку жаловаться — зажмут его в уголок, и не пищи. Егор подпалил свечку, стоящую на прилепленной к стене полочке, огляделся и едва не наступил Макару на ноги.

— Ты чего ж эт в будке-то один, что ль? — спросил Егор. — А Дарья где?

— К вашим на стан сбежала она, — хрипло выговорил Макар, сел на постели и принялся скручивать цигарку. Пошумели мы с ей тут маленечко… А вы и не слыхали за песнями да за пляской…

— Ой, знать, не маленечко пошумели-то, — засмеялся Егор, приглядываясь к Макару. — Уж не знаю, как ты с ей побеседовал, а она, кажись, не шибко ласково с тобой разговаривала — вон чего под левым глазом-то у тебя расцвело. Голубое с лиловым смешалось.

— До свадьбы заживет, — засмеялся и Макар. — Она небось тоже с примочкой спать-то легла. — Поднявшись, прижег от свечки цигарку и вышел из будки.

— Васька, — послышалось со двора, — чего ж ты по дождю-то шастаешь?

— Да иду я, иду, — отозвался Васька.

Не так они с Катюхой надеялись провести этот воскресный вечер, да порушил все планы дождик.

Утром, когда все в рословской будке еще спали, убаюканные монотонным постукиванием дождя по крыше, подъехал Тихон. Остановившись против двери и не слезая с ходка, он забарабанил в дверь кнутовищем.

— Эй, работнички, чего ж вы спите-то до этих пор!

— Часов у нас нету, — стоя на коленках, высунулся в дверь помятый, заспанный Макар. — Кочетов из хутора не слыхать, и солнушка не показывается — по чем же нам время-то знать?

— Да-а, — почесал Тихон мокрый клинышек бороды одним пальцем, уставившись куда-то вниз, под будку. — А ведь вы, никак, на четверти спали-то… Ничего? Не каталась она под вами?

— Эт ты про какую еще четверть? — не понял Макар. Не разглядел он и едва заметной улыбки Тихона, затерявшейся в усах и бороде.

— А вон про ту, что пустая валяется… прямо под тобой.

— Вот, черти, не прибрали! — перегнулся через порожек Макар, силясь заглянуть под будку. Неловко ему перед братом сделалось. И, стараясь обратить все в шутку, добавил: — А ведь я наказывал Ваське, чтоб с глаз ее долой…

— Эх вы, воришки мелкие, ротозеи: кобылу увели, а жеребенка у всех на глазах покинули! — И вдруг построжал Тихон. — А ежели б мы с Мироном подъехали? Ведь не миновать бы греха, — покачал головой, — до батюшки донеслось бы… Ну ладноть, буди всех. Посля завтрака Дарья с девками да с ребятами пущай за ягодами хоть едут, а вам с Егором валки переворачивать, ежели дождик перестанет. В углу-то в том, за колками, не успели скопнить.

Макар не признался, что Дарья от него сбежала, и пока Тихон распрягал коня, разбудив Степку, приказал:

— Добежи до Проказиного стану, покличь тетку Дарью. Скажи, что дядь Тихон велел за ягодами сбираться.

Вместе со Степкой от Проказиных пришла и Дарья, закутанная платком так, что одни лишь глаза припухлые видно.

— Никак захворала ты, что ль? — спросил Тихон, привязывая коня к колоде.

— Зубы на погоду разломило, — глухо пробубнила Дарья, оттягивая клетчатый платок у рта двумя пальцами и, не заходя в будку, принялась хлопотать о завтраке.

«И Макар чегой-то щеку прикрывал», — вспомнил Тихон и догадался в чем дело: нередко потасовки между ними бывали.

Хотя дождь почти совсем перестал, небо висело скучным серым одеялом, не предвещавшим скорого ведра. В ходок с длинным коробком, в котором приехал Тихон, шесть человек набилось. За вожжи Васька взялся, Дарья — старшая, а за нею еще Ксюшка с Нюркой да Степка с Тимкой.

— Чего, в смирновскую статью, что ль поедем? — спросил Васька, оборачиваясь к Дарье через плечо. — Там ведь поляны-то шибко ягодные.

— Туда и правь, стал быть, — согласилась Дарья.

В ходке сидели все квелые какие-то, словно пришибленные — ни шуток, ни разговоров даже. Угнетала не только погода, но и состояние Дарьи: все знали о вчерашней драке. Разве в семье такое утаишь?

Ягоды брать — занятие приятное, так ведь с оглядкой делать-то это придется. Нарвешься на казаков — не рад ягодам будешь. Подобрав под себя ноги, Степка сидел на сырой траве лицом к задку короба и, как заговоренный, безотрывно глядел на заднее колесо. Мокрое от травы, оно неустанно вертелось, временами бросая на Степку росные брызги и мелькая спицами. Кругом стлалась широкая плакучая степь.

На ягодник вышли неожиданно. Спелые, умытые дождем клубничины глазасто рдели в траве, пригнув к земле тонкие стебельки. Много их — глаза разбегаются. Девчонки так и прилипли к большущей кулиге.

— Ты с подводой-то, Вася, спустись хоть вон туда, в ложок, — распорядилась Дарья, — все не так маячить будет. А мы к траве пониже приникнем.

Ягоды брали торопясь, с азартом, как привыкли всякое дело делать. К полудню и ведро наполнили, и обе корзины. Обвязала их Дарья тряпками, специально для этой цели припасенными, и заторопилась:

— Поехали, поехали скорейши. Ягоды-то домой завезть надоть да на стан поспешать, разведривается вроде бы. Вон солнушка проглянула.

К хутору двинулись без дороги, напрямик, надеясь выехать на нее возле Зеленого лога и стороной миновать смирновскую заимку. Так оно все и получилось, как задумали. Никто им на пути не встретился. На дорогу выскочили удачно, по ней ходок покатил ровнее, без тряски. До лога оставалось еще саженей триста, когда Дарья предупредила Ваську:

— На спуске-то попридержи Ветерка, не разнес бы.

Ваське можно было не напоминать об этом, не маленький. Но, выехав на взлобок, откуда просматривалась вся дорога через лог, возница похолодел и так натянул вожжи, что Ветерок остановился. Там, внизу, стояли две подводы, а возле них, держа коня в поводу, выхаживал сам Иван Васильевич Смирнов…

— Ну, чего ж теперя… езжай, — тяжко вздохнув, сказала Дарья. — От его ведь не убежишь — увидал он нас… Езжай, чего уж будет…

Поехали шагом. В одном из хозяев, остановленных Смирновым подвод, все безошибочно признали кума Гаврюху. Другой был, несомненно, Леонтий Шлыков.

Кума Анютка — жена Гаврюхи, Манюшка и Леонтий сняли с подвод тяжелые корзины и понесли их к обочине дороги, видимо, высыпать ягоды. Опоражнивая посудины, бабы ругались во весь голос на чем свет стоит.

— Креста на тебе нету, анчихрист! — кричала кума Анютка. — Самому-то не собрать ни в жисть столь ягод! Пропали бы они все одно в поле.

— Подавиться бы тебе ими, кровосос! — вынесла приговор Манюшка.

Возмущался и Леонтий, высыпая ягоды, но за бабьим криком его не было слышно.

А Смирнов, молча следя за ними, нетерпеливо сжимал нагайку, и как только опростались корзины, пустил он ее в ход. Завизжали бабы. Леонтий, чувствуя, как загорелась спина от удара, бросился к телеге. А кум Гаврюха ягод не носил и держался в сторонке, возле подвод. Он, видать, еще от прошлой порки не опомнился.