Николай Глебов - В степях Зауралья. Трилогия

— Я тебе припомню Донки, старый разбойник! — орал Ведерников, клинком пытаясь дотянуться до Лупана.

— Гадюка! Еще грозить вздумал! — Истомин поплевывая в ладонь. — Ребята, дай-ка дорогу!

Раздался звон скрещенных клинков.

Дрались два опытных боевых казака. Силы казались равными. Рыхлый Ведерников — на голову выше Лупана — в совершенстве владел шашкой. Сухой, жилистый Лупан изворотливее. Вскоре Ведерников начал слабеть. Отразив стремительный удар, он пытался скрыться за спину атаманцев, но, получив новый удар в предплечье, выпустил шашку из рук.

Через лязг клинков и площадную ругань Устинья услышала, как старый Лупан крикнул Евграфу:

— Сын, руби подлых!

Молодой Истомин, разъяренный, врезался в толпу дутовцев.

Сжав виски, Устинья стояла окаменело, не спуская глаз с мужа.

Очистив крыльцо исполкомовского дома от врагов, Евграф со своей группой стал пробиваться на помощь низовским казакам.

Рубаха на нем порвана. С правой щеки текла тонкая струйка крови, заливая давно не бритый подбородок. Устинья сделала было шаг навстречу, но оглушенная неожиданным ударом, упала. Последнее, что промелькнуло в ее сознании, это звук тревожного набата и звенящий голос мужа:

— Вам меня не убить!

«Нет, Евграфа им не убить», — перед глазами женщины поплыл туман.

Очнулась Устинья, когда площадь перед исполкомовским домом опустела. Стоял вечер. На верхних улицах, где жили богатые казаки, были слышны песни и топот гулявших дутовцев.

Молодая женщина провела рукой по затылку, нащупала под волосами сгусток крови, шатаясь, точно пьяная, побрела.

За печкой нудно скрипел сверчок, в углу беспокойно ворочался привязанный на веревку теленок. Под навесом пропел петух, завозились куры. Старуха и падчерица, напуганные белоказаками, ушли ночевать к соседям. Устинья выглянула в окно. Посредине безлюдной улицы тесной кучей спали овцы и, точно комья нерастаявшего снега, белели дремавшие гуси. Шумел Тобол, и в его ровном рокоте было что-то успокаивающее. Поднялась луна. Где-то нудно завыла собака. Тоскующие звуки понеслись над площадью и замерли в полутемных переулках Низовья.

Промелькнул образ брата, за ним Осипа, точно живой показался Сергей. Он был так ощутимо близок, что Устинья зажмурилась. «Уйди!» — прошептала она, как бы отгоняя призрак, подошла к кровати и уткнулась в подушку. Раздался стук в дверь. Устинья, приподняв голову, прислушалась. Стук повторился, настойчивый и властный.

— Открой!

Женщина узнала голос Поликарпа. Он был не один. Раздался пьяный смех и грязная ругань. Схватив лежавшую на столе бритву, Устинья стояла не шевелясь.

— Эй ты, комиссарша, открой!

«Живой в руки не дамся», — подумала Устинья и, спрятав бритву за кофточку, подошла к двери.

— Что надо? — спросила она твердо.

— Открой, обыск! — раздался незнакомый голос.

«Будь, что будет!» — решила женщина и отодвинула засов. В избу вошли казаки.

— Зажги лампу, — распорядился один, на кителе его были нашивки вахмистра.

Дутовцы обшарили углы, выбросили из сундуков белье, встряхнули кровать, заглянули в подполье.

Пьяный Ведерников сделал попытку обнять Устинью. Резким толчком та отбросила его и, выхватив бритву, прислонилась к печке.

— Еще раз подойдешь, полосну по горлу, — произнесла она тихо.

Глупо ухмыляясь, Поликарп сел рядом с вахмистром.

— Ожегся? — спросил тот с усмешкой.

Замечание дутовца точно подбросило Ведерникова. Снова шагнул он к Устинье и произнес с угрозой:

— Завтра же уматывайся из станицы, а то свяжем подол на голове и поведем по улицам! Поняла?

Побледнев, женщина промолчала. Нет, этого надругательства она не вынесет!

Дутовцы гурьбой вывалились из избы. Утром Устинья направилась в казачью управу. Там сидел Сила Ведерников с перевязанной рукой.

— Что тебе? — спросил он сурово.

— Похоронить бы Евграфа… — сдерживая готовые хлынуть слезы, сказала Устинья.

— Пускай валяется, пес, — угрюмо произнес Ведерников.

Не разрешили и свиданье с Лупаном, сидевшим, как и многие низовские казаки, в станичной каталажке.

Никогда не чувствовала себя Устинья такой одинокой. Она металась по избе от окна к окну, чего-то ждала, а то, сидя на лавке, закрывала глаза, боясь темноты углов, боясь звуков.

В голову лезли пустые мысли и, не задерживаясь, уходили: «Одна я… одна, нету у меня друга милого… Некому утешить меня, грудью от ветра прикрыть…»

Перед ней возникло лицо Русакова.

«Да… да… был бы рядом Григорий Иванович… Он бы меня защитил! — Неизвестно откуда пришедшая мысль укрепилась, вытесняя все остальные: — Да, да… он бы за меня жизнь отдал. — С силой сжав глаза, она вспоминала подробности их встреч. С какой грустью смотрел он на нее, как смягчалось его лицо, разглаживались на лбу складки, как менялся его голос.

Вдруг новая мысль обожгла Устинью:

— Да ведь он любит меня! Любит! И как я раньше итого не поняла!

Устинья открыла глаза и снова заметалась по избе.

Через час, взяв часть вещей, Устинья выехала в Марамыш. Город находился во власти белых.

В отцовском доме ее ожидало второе горе: отец тоже был арестован, брат скрывался, а о Русакове ничего не было слышно.

ГЛАВА 10

Тихо дремлют молчаливые сосны. Спит, опустив ветви, черемуха. Ярко-красными рубинами сочных ягод красуется ветвистая калина.

Белоснежными арками высятся над чуть заметной тропой отдельные березки. Редкие деревушки смолокуров притулились избами к лесу. Едва заметные тропы тянулись в глубь Куричьей дачи, петляли среди болот, бурелома и обрывались возле глухих оврагов.

Из Марамыша вышел человек, одетый в рваную домотканую сермяжку. Голову спутника прикрывал облезлый заячий треух. За спиной под сермягой горбилась заткнутая за опояску самодельная балалайка. Через час он свернул с тракта на проселочную дорогу и, взглянув на солнце, прибавил шагу. Это был кривой Ераска, возвращавшийся после очередной разведки в Куричью дачу, где был партизанский отряд.

В тот вечер, когда чехи подошли к Марамышу, Ераска разыскал старое охотничье ружье, которое заряжалось крупной гусиной дробью, и явился в отряд матроса. Увидев своего подчиненного, Федот выругался:

— Зачем тебя лешак принес?

Ераска снял ружье с плеча и с решительным видом заявил:

— Ежели барышни, которые печатают на машинках, разбежались, стало быть, и я должон тягу дать? Никуда отсюда не пойду! — стукнул он о землю своим «гусятником». Из дула посыпалась сначала ржавчина, потом засохшие тараканы и пыль. Люди дружно захохотали.

— Стоп! Лечь обратным курсом в трамот. Привести в порядок артиллерию и не пускать никого! — распорядился матрос и добавил более мягко: — Ты из своего кубрика, Герасим, пока не вылазь до моего прихода. Понял?

Ераска козырнул и, взвалив на плечо «гусятник», побрел обратно в трамот, уселся на крыльцо и, приподняв ствол ружья до уровня глаза, посмотрел через него на солнце. Затем разыскал за печкой шомпол, которым ковырял когда-то угли, и принялся яростно чистить ружье.

Утром он проснулся от настойчивого стука в дверь. Не выпуская «гусятник» из рук, через потайное окошечко увидел чеха и за его спиной несколько вооруженных солдат.

— Чаво тебе?

— Я — чешский комендант, — произнес тот на ломаном русском языке. — Мы искайт ваш бургомистр!

— Такой фамилии у нас нет. — Ераска захлопнул окошечко.

— Открывайт!

— Вот привязался, халудора, говорят тебе, что Бурмистрова у нас нет. Был секлетарь Кукушкин, да сбежал, чухня! — выругался Ераска.

— Открывайт! — чех застучал прикладом в дверь.

Ераска огляделся. На одном из окон, едва держась на шарнирах, болталась старая рама без стекла, выходившая в палисадник.

Дверь под ударами прикладов затрещала. Ераска приоткрыл оконце и, просунув кончик дула, нажал спуск. В трамотских комнатах глухим эхом прокатился гул выстрела. За дверью стало тихо. Ераска вторично зарядил ружье и, не целясь, бахнул в окошечко.

Кто-то упал. Чехи с руганью сбегали с крыльца. Ераска прыгнул с ружьем через окно в палисадник и, пробежав по переулку к гумнам, зарылся глубже в солому.

Когда на небе показались звезды, выбрался из укрытия и, сторонясь дорог, направился к Куричьей даче. На заставе наткнулся на Шемета, который проверял посты.

— Тебе что, Герасим?

— Федота Поликарповича найти, своего командира.

Часа через два, перевалив лесные овраги, Ераска вышел на небольшую поляну, сплошь заставленную подводами. Здесь были женщины, старики и дети — семьи коммунистов и партизан. Горели костры, валились деревья, наспех строились землянки и шалаши. Ераска нашел Федота в кругу командиров.