Александр Бирюков - Свобода в широких пределах, или Современная амазонка

А Вася Гегин играл в жестку — всего-навсего. Может быть, он и был в этот момент психом, потому что желание поиграть находило на него как приступ, и он давно, еще на первом курсе, «соорудил свою первую московскую жестку — из плотной ткани, которая идет на бортовку (отпорол с пиджака, брошенного соседом), и песка из пожарного ящика, который он тщательно просеял, так как ящик этот, стоящий в подвале, разгулявшиеся танцоры использовали как урн у. Песок завертывался в эту тряпку (или мешочек из нее), края аккуратно обрезались — и готово. Таких жесток за свою студенческую жизнь Гегин уже размолотил пять или шесть.

Приблизившись, Нина увидела, что громадный — двухметровый, наверное, — парень в ковбойке и неглаженых, с пузырями на коленях штанах подкидывает ногой — то левой, то правой — какой-то мешочек, что делать это нелегко — внутренней стороной стопы, бедро приходится поднимать вверх и в сторону, высоко и под углом почти девяносто градусов, отчего парень уже совершенно взмок, но продолжает скакать таким дурацким образом и шевелит губами — считает, наверное.

Вася Гегин учился на юридическом, уже на втором курсе. Он окончил школу в Сибири, в маленьком районном центре, приехал в Москву пенек пеньком, и кто-то над ним неловко пошутил — мол, куда прешь, деревня, сидел бы дома. А Вася — человек гордый, он над собой смеяться никому не позволит.

— А, — сказал, — вы умные — так вы и сидите, мусольте учебники, а я их открывать не буду — и все равно поступлю.

И точно — поступил. Дальше — больше.

— Видели? — спросил он у тех двоих из их комнаты на Стромынке, которые тоже преодолели вступительные экзамены. — А спорим, что я и дальше книгу не открою — целый год! Ну, кто разобьет на ящик водки?

Пари это Вася выиграл. Был ли ящик водки, неизвестно, но победа вскружила Васе голову окончательно. Он поспорил теперь со всем курсом, что и второй год отучится, ни разу не заглянув в книги. А это было куда труднее, потому что пошли специальные дисциплины, надо было помнить кодексы, статьи, комментарии к ним. Но Вася отступать не собирался.

Когда парень обернулся, Нина вспомнила, что не раз видела его на танцах, он всегда стоял у стены, справа от входа, в этой же ковбойке и неказистом пиджачке, стоял и смотрел на кого-то поверх голов — кажется, и не танцевал ни с кем.

— Ты чего, — спросила Нина, — чокнулся?

— Ага, — сказал Вася, — хочешь попробовать?

В халатике это было и вовсе неудобно — он убегал куда-то совсем наверх, но самолюбие спортсменки не позволило Нине так сразу отказаться, и она довольно безрезультатно, потому что занятие это, как сразу стало ясно, требовало немалого навыка, попинала не то мешочек, не то кошелек, но он каждый раз неловко сваливался с ноги и шлепался, как дохлая мышь.

— Надо тренироваться, — серьезно сказал Вася. — Без труда не вынешь рыбку.

— Ну и тренируйся! — Нина напоследок хотела зафутболить эту вонючую мышь куда-нибудь подальше, но она опять только скользнула по ноге мимо стопы и жирно шлепнулась на пол.

«Ну, я ему покажу! — подумала Нина. — Только не сегодня и не завтра. А то подумает, что мне это очень нужно. Но я ему покажу!»

Наверное, она забыла бы на другой день и эту злость, и это обещание — что ей Вася Гегин, дикий, мосластый как лошадь парень? Занимается своей жесткой — и пусть, она без него обойдется. Но утром в комната произошел конфликт. Она проспала дежурство, то есть Зина ее пихнула и сказала: «Вставай!», но встать было никак нельзя, потому что Нина в этот момент неслась, кажется, в мазурке какой-то просторной залой с навощенным полом и видела себя — стремительную, легкую, в невероятном белом платье, отраженную в зеркальных стенах, с головой, чуть склоненной вправо, в сторону партнера-гусара в белоснежных лосинах (или как там это называется?). Она только на секунду обернулась к Зине и увидела ее, стоящую в тряпочных тапочках и фланелевом халате у белой колонны, и подумала: «Господи! Ну куда же ты вылезла? Да спрячься скорее — люди видят!», но сказать уже ничего не могла, потому что с хоров гремела музыка и она уносилась все дальше этой бесконечной, залитой светом залой — там-та-рамтам-та-ра, там-та-рамтам-та-ра… А потом этот гусар с лицом актера Михаила Козакова, поразившим ее еще в детстве, когда она увидела фильм «Убийство на улице Данте», все тем же порочным и невероятно притягательным, упал рядом с ней на одно колено, и она побежала вокруг него, стараясь не потерять его глаза, — там-та-рамтам-та-ра… И тут он вскочил, звякнув шпорами…

Оказывается, это звякнул чайник — Зина принесла кипяток из титана. Комната одевалась молча, все злились, потому что уже привыкли к этому рациону — утром макароны с сыром или манная каша.

«Ну и ладно, сопите, — подумала Нина со злостью. — И днем я вам очередь занимать не буду. Что я вам — нанялась, что ли?»

Вечером никто в комнате с ней не разговаривал — наверное, сговорились. Нина обращаться первая ни к кому не стала: раздули из ничего кадило — вот и мучайтесь теперь. О том, чтобы попросить прощения, и думать было смешно. Но перед самым сном, перед тем как ложиться, стало Нине так грустно-противно — не поймешь, какого чувства больше, — что вспомнила она про ненормального Васю с жесткой и пошла на него посмотреть.

Вася и впрямь мотался в пустом коридоре под лампочкой, и длинные лошадиные тени опять носились по стенам и полу, отчего это действие, эта нелепая, для маленьких игра показалась Нине каким-то не только страшным — загадочным даже представлением. Словно вот здесь, посредине нормального, вдоль и поперек объясненного мира, происходит нечто совершенно другое — разговор человека с чертом, что ли, или тайная демонстрация готовности к поступкам, которые обычному уму и представить невозможно. Эта мысль тем более захватывала, что играл Вася чрезвычайно серьезно — взмокший, сипящий, ничего не видящий вокруг.

— Попить принести? — спросила Нина, и он только кивнул, не оборачиваясь, даже не посмотрел на пес — так был занят.

Она принесла кружку, разбавив кипяток из титана холодной водой, и стала ждать, когда он наконец ошибется, а Вася все дергался в своем нелепом танце, и она вдруг подумала, что между ними может быть это, что оно даже наверняка будет, а раз так, то пусть оно произойдет сегодня, этой ночью, сейчас, если все они такие дуры, что злятся на нее из-за пустяков, не хотят признать и принять ее. Жалко было только маленькую Оленьку — не надо бы с ней так, но теперь уже все равно. А эти дуры пусть лежат с зажмуренными глазами, она их все равно не боится. Только нужно будет войти попозже — тогда они, может, и не услышат ничего. А козлом от него несет так же, как от Алика.

Она размахнулась и выплеснула на шатавшуюся перед ней спину всю кружку, он дернулся и потерял жестку.

— Ты ненормальный? — спросила Нина. — Не видишь, девушка ждет?

— А чего?

Под утро ей приснился Андрей Болконский, раненый, лежащий на новенькой, еще в обертках, раскладушке в высокой полыни. Нина присела около него на корточки, но он, конечно, не заметил ее, даже не повел бровью, а все так и рассматривал легкие белые облака. А потом, когда она вспомнила слова, которые он сейчас произносит про себя, и стала повторять их вслух, он вдруг насторожился.

— Уйди, — сказал Андрей Болконский и закрыл глаза. — Ты видишь, я ранен и скоро умру. Не мешай мне.

— Да, — сказала Нина, — я уеду, если все так получилось. Но лучше было бы умереть.

— Не мешай мне, — повторил князь Андрей. — Это каждый для себя решает сам.

Она старалась не слышать, как встают и собираются девочки, и пока они ходили в столовую, она снова задремала и проснулась, когда Антошкина дернула ее руку.

— Приезжай на факультет к часу, — сказала она. — Сегодня стипендия. Мы соберем тебе на билет, но постарайся улететь сегодня же. Здесь ты жить больше не будешь. Поняла?

— Да, — сказала Нина, — поняла. Деньги я пришлю телеграфом.

Они ушли тихо, не прощаясь. Оленька только всхлипывала.

9

Самолет улетал поздно, в 23.50, регистрацию начнут только полдесятого — оставалась уйма времени. Но ничего не хотелось делать — даже встать и пойти в буфет на втором этаже, хотя пора бы уже поесть что-нибудь, сутки не ела. И думать ни о чем не хотелось — улетаю и все, о чем тут думать… Маме можно сказать… А что маме можно сказать? Но впереди еще сутки — успеет она что-нибудь придумать. Телеграмму только нужно, наверное, дать, чтобы не свалиться как снег на голову. Обязательно надо дать, но ведь это — вставать, идти, писать какие-то слова. А какие? Не напишешь: вылетаю, целую. Как это вылетаю, когда сессия вот-вот начнется. А что еще написать? Разве в телеграмме что-нибудь объяснишь? Да она и не хочет ничего объяснять — вылетает и все, вылетела уже, можно сказать. Это ее дело, и нечего тут объяснять никому. Но маме-то объяснить придется, а если не объяснить, то хоть соврать что-нибудь пока. — Пока — а потом она ей что, правду скажет? А зачем?