Захар Сорокин - Поединок в снежной пустыне

«Разрешите отомстить за те раны, которые нанесли нашему народу и мне фашисты. Уверен, что смогу летать на боевом самолёте и уничтожать врагов в воздухе...»

И вот – рапорт подан.

Когда я пришёл в Наркомат, мне сразу же вручили пропуск. «Значит, дела идут успешно», – подумал я.

Оставив палку в бюро пропусков, направился в приёмную Народного Комиссара Военно-Морского Флота.

Чувствую – волнуюсь. Хочу успокоить себя – ничего не выходит. – Товарищ старший лейтенант, можете войти, – пригласил адъютант.

Стараясь держаться ровнее, я двинулся к открытой двери кабинета. Народный Комиссар поднялся мне навстречу:

– Как себя чувствуете, товарищ Сорокин? – спросил он.

– Спасибо, хожу вполне устойчиво.

– Хорошо, присаживайтесь.

Я двинулся к креслу и пошатнулся. Пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть. Нарком заметил моё замешательство и улыбнулся:

– Не волнуйтесь, Сорокин... Не волнуйтесь... Скажите, что вас заставляет вновь сесть на истребитель?

– Хочу мстить врагу... за Сафонова, за боевых друзей, за свои раны...

– Вот что, товарищ Сорокин... Придётся вам пройти комиссию. Если врачи не обнаружат никаких физических недостатков, кроме неполноценных ног, – разрешим вам летать. Вопросы есть?

– Всё ясно, товарищ адмирал Флота...

Через несколько минут я уже ехал в машине Наркомата к Центральному госпиталю, в Сокольники. Пакет с направлением отдал дежурному врачу. Он разорвал конверт, и я увидел под направлением подпись Народного Комиссара.

Только что я был почти уверен в благополучном исходе медицинского обследования, и вдруг страх и сомнения снова овладели мной. Гнал их прочь, но они не уходили.

Две недели я пробыл в госпитале, с волнением и тревогой ожидая решения комиссии.

Вот оно: «В порядке индивидуальной оценки Сорокин З. А., старший лейтенант, признан годным к лётной работе на всех типах самолётов, имеющих тормозной рычаг на ручке управления, и к парашютным прыжкам на воду».

Седьмая звезда на фюзеляже

Я стою на перроне Ярославского вокзала. Поезд на Мурманск отходит через пять минут, а мне всё ещё не верится в своё счастье. Наконец-то я назначен в родной Сафоновский полк. Приказ о назначении в моём кармане. Я действительно еду на Север, еду воевать...

Мурманск встретил меня пронизывающим холодом. Мороз достигал сорока градусов. На ветру слипались веки. Трудно было дышать. Я же не замечал этого. Всё мне здесь было по душе.

В штабе авиаполка имени дважды Героя Советского Союза Б. Ф. Сафонова встретился с капитаном Петром Сгибневым.

– Будем воевать вместе, – приветливо сказал мне командир полка. – Вас в какую эскадрилью назначили?

– В первую, – ответил за меня начальник штаба.

– Вот и хорошо. Среди друзей вам будет легче. Пока изучайте материальную часть, а потом и летать начнёте.

На командном пункте эскадрильи меня окружили лётчики, техники, мотористы. Командир эскадрильи капитан Алагуров сердечно поздравил с выздоровлением. Со всех сторон сыпались вопросы:

– Погостить приехал?

– На штабную?

– На побывку?

– Приехал, друзья, не как гость, а как лётчик, – ответил я.

– А как же твои ноги?

– Ноги?.. Стометровку бегать не могу, а летать буду стараться...

– Мы все тебе поможем, Захар. Ты должен летать!

Не сразу удалось подчинить своей воле крылатую машину. Теперь на педали нажимали не собственные ноги, а протезы. Трудно, почти невозможно было рассчитать давление на тормозную педаль, а каждый нажим отдавался тупой болью во всём теле.

По совету командира я несколько дней тренировался в кабине самолёта, стоявшего на земле, снова превратился в ученика аэроклуба, отрабатывающего самые элементарные движения.

Плохо спалось мне, всё думалось, как вести себя в воздухе. Натянешь на голову одеяло, забудешься коротким тревожным сном, но и во сне участвуешь в воздушных схватках и даже тормозишь самолёт, хотя протезы сняты и стоят под койкой.

Постепенно я начал летать. Сначала на патрулирование, Самолёт снова стал послушен мне. В воздухе я временами даже забывал о протезах, чувствовал себя совершенно здоровым человеком.

Чередовались боевые будни, мои товарищи возвращались на аэродром, рассказывали о воздушных боях, считали сбитые самолёты... А. мне всё ещё не удавалось встретиться с врагом...

И вот, наконец... В один из февральских дней 1943 года, как только затихла пурга, в серое полярное небо взвилась ракета. Над аэродромом повис комок зеленоватого дыма. Техник выбил колодки из-под колёс моей машины, и она рванулась вперёд.

В это утро я с особой остротой испытывал радостное, чуть тревожное возбуждение, которое всегда охватывает в начале боевого полёта. Подсознательно я чувствовал, что этот полёт не будет «холостым». Предчувствие меня не обмануло.

Мы патрулировали над Мурманском. Справа, чуть сзади меня, летел Соколов; у второй пары истребителей ведущим шёл Титов.

Внезапно в наушниках моего шлемофона послышались позывные командного пункта:

– «Кама-3»! «Кама-3»! С северо-запада идёт группа противника. Как поняли? Я «Казбек», перехожу на приём.

– «Казбек»! Я «Кама-З», вас понял. Веду поиск.

В небе ничего не было видно. А внизу из труб кораблей, стоявших в порту и заливе, поднимались чёрные столбы дыма и лениво расползались в воздухе. С высоты хорошо было видно, как по Кольскому заливу медленно ползёт караван транспортных судов и стремительно рассекают свинцовые воды миноносцы эскорта. Я уже было решил, что тревога ложная, и вдруг вновь услышал:

– Я «Казбек», «Кама-3», видите противника? Вам высота семь тысяч.

– Набираю, – ответил я и в этот же момент увидел, как из-за сопки вынырнули строем шесть гитлеровских машин. По знакомым силуэтам сразу же узнал лёгкие бомбардировщики «Мессершмитт-110».

– Я «Кама-3», разрешите атаковать, – запросил я по радио командный пункт.

– Атакуйте! – раздался в наушниках звонкий голос Сгибнева.

Мы всей группой ринулись на самолёты со свастикой.

Нашим союзником в этой схватке было само солнце. Его лучи слепили фашистских лётчиков.

Имея преимущество в высоте и в скорости, мы почти мгновенно очутились у вражеских машин, летевших плотным клином. В сетке оптического прицела всё увеличивались контуры вражеской машины. Кажется, пора открывать огонь.

– Прикрывай хвост! – командую Соколову и нажимаю гашетку.

Видны тускло мерцающие огоньки трассирующих пуль.

Ведущий самолёт противника перевернулся через крыло и, показывая зеленовато-рябое, как у лягушки, брюхо, начал падать.

Почти одновременно Титов нырнул под другой «мессер», сделал «горку» и снизу полоснул очередью по немцу. Тот клюнул носом и тяжело рухнул за сопку.

– Где Соколов?! – Я оглянулся назад и увидел пылающий бомбардировщик. Его сбил Соколов.

Три оставшихся бомбардировщика легли в вираж, пытаясь уйти к линии фронта. Мы бросились за ними, и завертелась карусель. Перемешались и краснозвёздные истребители, и машины с чёрными крестами на плоскостях. Пулемётные ящики быстро пустели.

«Мессерам» всё-таки удалось удрать, у нас кончилось горючее. Я дал команду возвращаться. До аэродрома дотянули буквально на последних каплях бензина.

Когда мы уже шли на посадку, вдруг почувствовал, как безумно болят ноги.

На аэродроме я попросил своего техника Михаила Дубровкина нарисовать красной краской на фюзеляже моего истребителя седьмую звёздочку, такую дорогую для меня звёздочку!

Ноги всё ещё болели, а сердце ликовало: могу летать, могу драться с врагом и побеждать!