На широкий простор - Якуб Колас

— Ничего другого не остается нам, дядя Рыгор.

— Эх, ружьишка хорошего нет у меня! — пожаловался дед Талаш.

Рыль промолчал: он чувствовал себя как бы немного виноватым перед дедом Талашом за то, что обладает таким превосходным карабином, из которого можно выстрелить семь раз подряд.

— Но я достану себе ружье — настоящее, безотказное! — И дед Талаш стукнул кулаком по столу.

Немного помолчав, добавил, как бы отвечая на собственные мысли:

— Только одного ружья еще мало… мало, браток, одного, даже хорошего, ружья!

— Правда твоя, — кивнул головой Мартын.

В хату вошел Максим.

— Тихо и спокойно, — доложил он.

Мужчины стали совещаться. Усталость склоняла их к мысли заночевать здесь, чтобы завтра на рассвете двинуться куда-нибудь дальше. Так и сделали.

Максим снова занял свой пост, а дед Талаш и Мартын Рыль прилегли не раздеваясь.

Хотя дед Талаш сильно устал, но заснуть он сразу не смог. Поговорил немного с бабкой Настой, а потом долго думал о Панасе, о его освобождении из панской неволи да еще о том, как раздобыть себе хорошее ружье. Дедова фантазия немного разыгралась и своевольно переходила границы реальных возможностей. А потом он заснул тревожным сном.

На рассвете покинули хату, подались в лесные пущи. Лес и дебри полесских болот станут теперь их пристанищем и домом.

Неподвижно стоял густой омертвелый лес, плотно прижав вершину к вершине, переплетясь ветвями, накрывшись белым убором ломкой шелестящей изморози. Ни зверь, ни человек, ни птица не нарушали его утреннего зимнего покоя. Только где-то в гуще ветвей сухо потрескивал мороз, перескакивая с дерева на дерево. Начинало светать. Из мрака вырисовывались стройные стволы осин, шишковатые дубы, шершавые кривые березы, а между ними, как седые уродцы, выступали сломанные бурей высокие расщепленные деревья, пни с круглыми белыми шапками, с заостренными верхами. Белоснежными холмиками разбросались по лесу сугробы. Затвердевший на морозе снег скрипел под ногами деда Талаша и могучего Мартына Рыля. Шли они не спеша, выбирая наиболее глухие лесные дорожки и тропки, обходя опасные места. Шли молчаливо, углубившись в свои невеселые думы.

Дед Талаш — человек замкнутый. Своими мыслями он не с каждым поделится и обдумывает их неторопливо, основательно, особенно если дело касается чего-нибудь важного, и планы свои вынашивает долго. Но если он на что-нибудь решится, то уж не отступит, пока не добьется своего. Так вот и теперь. Как мать ребенка, вынашивал дед Талаш свою беспокойную думку. Сначала мелькала она перед ним смутно и несмело, но постепенно все более и более прояснялась, чаще и чаще занимала дедову голову, принимала реальную форму и настойчиво требовала своего выражения в практических действиях. Значительно способствовал этому и случай с его Панасом. Приспела потребность поговорить о своих планах с живым человеком, с таким, который смог бы понять деда и помочь ему, ибо замысел Талаша был такой, что требовал помощи отважных людей.

— Как ты считаешь, Мартыне, — нарушил молчание дед Талаш, начав немного издалека, — можно ли подобрать хороших хлопцев… ну, на манер небольшого войска?

Мартын Рыль взглянул на деда Талаша. Он догадывается, куда гнет старый. Ему интересно, как представляет себе это дело дед Талаш.

— Поищешь — людей найдешь, — уверенно гудит он и добавляет: — Да вот ты и я — уже двое.

— Эге ж! — откликается дед Талаш, а глаза его смотрят куда-то в глубину.

— Люди, дядя Рыгор, есть. Собрать их только надо. Да на правильную дорогу поставить, дать им хорошего командира.

— Вот я, голубе, и думаю про это.

Они умолкают задумавшись. Мартын ждет, пока дед выскажется до конца.

— Если будут люди, то командир найдется.

— Иногда один человек дороже многих десятков.

— Эге ж!.. Но один человек без общества — малая сила.

Снова притихли на короткое время.

— А не слыхал ты, — спрашивает дед, — что по лесам оружие закопано с немецкой войны, когда солдаты с фронта уходили?

— Ходят такие слухи… Наверное, есть… Говорят, и пулеметы припрятанные есть… А сколько оружия поразбирали да по дворам прячут…

— Если собрать людей, — развивает дед свою мысль, — то и оружие найдется.

Сменив и снизив тон, он приступает к самому важному:

— Слушай, голубе, скитаемся мы как неприкаянные, прячемся, как тараканы в щелях; в свою собственную хату, словно воры, крадемся. А что мы такое сделали? В чем наша вина? За что бьют и колотят нас? За что?

— Подожди, дядя Рыгор, придет весна — заколышется трясина на болотах, загудит лес, да так загудит, как он еще никогда не гудел.

— Но ведь само-то оно не сделается, Мартын.

И, понизив голос до шепота, дед Талаш заговорил словами, шедшими из самой глубины наболевшего сердца:

— Давай, Мартын, за работу возьмемся.

— Ну что ж. Я согласен. Только не знаю, что ты, дядя, надумал.

— Народ собирать, поднимать его в великий поход против палачей, насильников. За что мы должны терпеть? На что нам надеяться? Ждать, пока нас переловят поодиночке? Подумай: что такое мы, разбросанные по одному? Пыль, сухие листья, что ветер гоняет по полю. И первое, что я хочу сделать и в чем прошу твоей помощи, — это мой Панас. Дитя ведь он еще, — дедов голос задрожал, — за что же он страдает? Я не буду знать покоя, не отступлюсь, хоть голову сложу, пока не вырву сына из их поганых рук. А как вызволить его? Силой? Люди нужны. Хоть бы десяток отважных вооруженных людей. Я пойду искать этих людей, но ищи их и ты. И боже тебя упаси рассказать об этом врагу. Я прокляну тебя проклятием отца, и ты погибнешь!

Мартын глянул на деда Талаша и невольно ощутил страх. Дед Талаш слов на ветер не бросал. Глаза его горели неспокойным, мрачным огнем, они покоряли Мартына, лишали его воли.

— Дядя Рыгор! За пять человек я ручаюсь, найду их. Скажи только, где разыскать тебя и когда.

Дед Талаш сдвинул со лба шапку, будто она мешала ему думать, нахмурил брови, глаза его снова всматривались в безграничные просторы,