Константин Золотовский - Рыба-одеяло

В грунте под шпунтом я увидел огромный ноздреватый камень – валун. Осмотрев его со всех сторон, понял, что применять здесь заряд нельзя – повредится шпунт. Нужно окопать камень вокруг и оттянуть его стальным стропом в сторону. Стал работать скобой. Затем по сиг­нальному концу потребовал прислать стальной строп: один раз дернул и потянул. Но Дьячков, видимо, забыл этот сигнал, и мне пришлось вер­нуться обратно.

Снова поднялся на лед и, не снимая водолазной рубахи, вошел в на­топленную избушку. Напомнил Дьячкову переговорную таблицу.

Вася быстро повторил забытые сигналы.

После короткого отдыха я направился к проруби. Принесли сталь­ной строп. Опять качальщики встали у помпы. Вася хотел надевать на меня шлем.

– Шлем согрет? Не обмерз?

– Порядочек!

Я не заметил, вытащил ли Дьячков его из избушки или шлем так и оставался на льду.

Огромный ноздреватый валун под шпунтом со всех сторон затянуло илом. Я наклонился к нему и вдруг услышал странный звук: у-рр-р! Не­ужели это бурлит грунт? Хотел было наклониться снова, но услышал тот же звук: у-рр-р!

И тут меня, будто плеткой, хлестнуло ледяной водой по горлу. Я замер на месте. Вода быстро помчалась за манишку, в рубашку, про­никла до самых пяток и поднялась к подбородку. Воздух поступает сверху и шипит: ши-ши-ши! А из-под шлема гремит: у-рр-р!

Это отскочил от манишки шлем!

Я схватился за пеньковый сигнальный конец, чтобы дать сигнал тревоги. Но я не дал сигнала – достаточно одного резкого движения, как шлем упадет с головы.

Чтобы меня не вытянули мертвого, надо сперва прижать шлем к манишке и завернуть на резьбу. Но самому нахлобучить его невозмож­но, потому что широкая манишка не позволяет поднять руки. Как же мне его надеть? Сейчас главное: не растеряться, подумать.

И тут я вспомнил о направляющих рамах шпунта. Шагнул и осто­рожно, чтобы не уронить шлем, встал на нижнюю раму водолазной га­лошей. Поднялся под вторую раму, уперся в нее макушкой шлема. Толк­нул его кверху, слышу: хлоп! Закрылся! Я затаил дыхание. Воды в костюме полно, а руки – как тяжелые бревна, ими не то что к шлему дотянуться и проверить, сел ли он на свое место, – впору только сиг­нальную веревку взять.

Стал поворачиваться, чтобы надеть шлем на резьбу. Вспоминаю, в какую сторону он надевается. Упираюсь им в направляющую раму, го­лову держу неподвижно и повертываюсь всем корпусом. Слышу – воздух стал расширяться, урчание прекратилось: значит, попал в резьбу. А на всю или нет – не знаю. Дай-ка проверю! Тихонько, одной ногой, спу­стился с направляющей рамы. Подождал – шлем не соскакивает. Встал обеими ногами на грунт: держит резьба! Вот теперь можно сообщить и наверх. Дернул один раз за сигнальный конец: «Выбирай!»

Не отвечает Дьячков. Слишком много конца мне потравил. Держусь рукой за шпунт, другой слабину выбираю. Выбрал сигнал втугую и сно­ва дернул один раз. Понял Дьячков, потянул за сигнал. Но от шпунта не отхожу, руками за него хватаюсь и двигаюсь понемножку вперед. Всплыть некуда: надо мной ледяной потолок. Так и прошел все два­дцать метров по грунту, в костюме, наполненном водой, с не завернутым на стопор шлемом.

Гляжу, шпунт кончается. Прошел еще немножко, встал, как у нас говорят, на панер, то есть там, где трап прямо над головой, и дал сиг­нал: «Выхожу!»

Вода в костюме плещется вокруг горла, и, чтобы не захлебнуться, поднимаю голову.

Вытащили на трап. Не помню уже, как встал на первую ступеньку. Водолаз в снаряжении наверху всегда тяжелее, чем под водой, а тут я вышел грузнее чугунной статуи. Гнутся ступеньки, будто у меня на каж­дом плече по два человека сидит. Привалился я грудью к ледяной кром­ке проруби, и шлем, как отсеченная голова, сразу упал на лед, прямо под ноги Васе Дьячкову. А из костюма вода хлынула и помчалась к по­рогу избушки.

Вася Дьячков торопливо развязывает подхвостник, чтобы снять с меня грузы, и в глаза не смотрит. Он уже понял, что надел замерзший шлем на меня. А стопор из-за обледеневшей резьбы не попал в отверстие на затылке. Вот почему я чуть было не погиб.

В избушке с меня сняли водолазную рубаху, я переоделся в сухое белье. И в третий раз пошел в воду. Надо было закончить работу.

Теперь шлем лежал возле самой печки и, вынесенный на лед, оставался еще тепленький. Медленно, очень внимательно снаряжал меня Дьячков. И молчал. А я подумал: «Ну что с него возьмешь?»

Через сутки, когда камень был уже убран и строительство шло полным ходом, прилетели к нам остальные водолазы.

– Порядочек! – крикнул им Дьячков. – Опоздали!

Водолазы узнали о происшествии, и между ними возник спор. Молодой говорил, что я проявил похвальную находчивость. А тот, что по­старше, ругал за грубое нарушение правил водолазной службы.

Каждый из них был по-своему прав. Но я-то знал, что поступил так, как подсказывала мне совесть.

Чёрная бутылка

Помню все отчетливо, ярко до сих пор, будто это случилось только вчера... Освещенная багряно-малиновым заревом больших дуговых ламп, рука водолаза держит в воде черную бутылку с капсюлем грему­чей ртути. В стороне змеится тонкий электрический шнур. Пузыри воз­духа гулко летят из пустотелого шлема, через мелкие дырочки головного золотника. Округляясь, вспучиваются, покрываются радужной пленкой, вырастают в хрупкие сверкающие шары, ударяются о подводные све­тильники, гремят, подпрыгивают и звонко лопаются на потревоженной поверхности реки...

На палубе две фигуры, охваченные страхом: средних лет матрос и Миша Царев. Уже дважды кричу я матросу:

– Запускай мотор!

Но он втянул голову в плечи и, не отрываясь, смотрит на Царева, который пытается зачистить ножом блестящие, будто разрубленные ост­рым топором, концы оборванного электропровода. Руки Царева дрожат, и крупные капли пота, как морские брызги на иллюминаторе, скатываются с бледного лица...

В тот памятный день наш водолазный бот находился у перемычки котлована гидроэлектростанции. Работы было много. Но с самого утра меня огорчало легкомысленное отношение к делу двух молодых практи­кантов – Миши Царева и Феди Косичкина.

Первым в воду пошел Миша Царев. Он называл себя Мишель и носил модные усики – «плюгавочка». Ловкий, сообразительный, он быстро застропил на грунте упавшую железобетонную арматуру и сообщил мне об этом по телефону.

Плавучий кран ждал, когда водолаз выйдет на бот. Но Царев не по­казывался.

– Почему не выходишь? – уже дважды спросил я.

Ответа не последовало. С водолазом что-то случилось. Надо его срочно поднимать. Мы с Косичкиным потянули шланг и сигнал, но они где-то застряли. Сигнал кое-как распутали, видим – подается, а шланг не идет. Что делать? На помощь подбежали матросы с плавучего крана, как хватили разом, так и перервали телефонный кабель, привязан­ный к шлангу. Вытянули Царева на трап. А он жив-здоров. Оказы­вается, не выспался, поздно пришел с танцев и решил отдохнуть на грунте. А чтобы его не беспокоили, специально запутал шланг и сигнал за концы трапа. Он любил во время работы выкинуть какой-нибудь фокус.

Кран поднял арматуру. Теперь надо было освободить шпунтовую сваю, которая почему-то не шла в грунт. Я послал Федю Косичкина. Сильный, но неповоротливый, за что приятель прозвал его «сундуком», он тоже старался быть франтом. Его круглое лицо обрамлял тонкий шнурочек бородки.

Молодой водолаз доложил, что свая уперлась в подводное бревно, но не смог его убрать. Долго возился там, выбился из сил. А на участке простой. Пришлось поднять Косичкина наверх и пойти самому.

Легкий, как дым, серый ил, потревоженный свинцовыми подметками, поднялся с грунта и осел мне на водолазные галоши. Ни одна рыбка не проплыла мимо, мы давно их тут распугали. Из-под сваи, как спина ста­рого сома, чуть виднелось толстое темное бревно. Посмотрел я. Ну до чего же недогадливый Косичкин! Резал, потел. А что толку пилить брев­но в грунте, у самой сваи, когда единственно верный способ – применить взрывчатку! Я встал на колени и начал копать ямку для заряда. Спрес­сованный с галькой песок сразу заскрежетал под острым железным жа­лом скобы.

«Когда же мои ученики станут настоящими водолазами?» – с огор­чением думал я. Вот уже полгода, как их прислали из водолазной шко­лы, а проку никакого. Оба делали работу «от» и «до», только в порядке приказа. Скажешь им: сделайте то-то – выполнят, не скажешь – паль­цем не шевельнут. Чтобы предложить что-то свое, внести новое, – никто из них не стремился к этому. Парни не находили романтики в повседнев­ной подводной работе. А ведь только большая любовь к водолазному труду делает его романтичным!

Они с интересом слушали рассказы о старых мастерах, но опыта их не перенимали. Я ставил в пример им других молодых водолазов, ко­торые за хорошую работу получали премии. Но и награды не прельща­ли ребят.