Евгения Изюмова - Дорога неровная

— Это Андрейка, — ответила равнодушно сестра, не отрывая глаз от книги. — Он неподалеку на Республике живет. Провожал меня с работы.

— Ты подыми глаза-то, коли сестра с тобой разговариват! — взъярилась Валентина и рванула книгу из рук Анютки. — Вечно за книжками своими проклятыми сидишь, до дому тебе и дела мало!

— Ну, ты это брось! — строго глянула Анюта. — Я тебе по дому помогаю? Помогаю. Получку отдаю? Отдаю. А как я свободное время провожу — не твоё дело, я уже не маленькая.

— Ах, не моё?! — разошлась-распалилась Валентина. — Мне маменька, когда я жать ходила либо лён белить, колоколец на шею вешала, чтоб не сбегла я куда. А коли заметит, что я с парнем болтаю, так еще и за косы оттаскат — «Не будь парнёшницей!» А ты что? Ну, хоть ты ей скажи, отеч… — взмолилась Валентина.

Егор молча чинил валенок и не вмешивался в спор сестёр. Он был согласен с Анюткой. Конечно, та выросла своенравная, но держит себя строго. Никто в округе не скажет, что у Ермолаевых девчонка вольного поведения: со старшими уважительна, с парнями держится достойно. А что Андрей ухаживает за ней, так он парень хороший, из рабочей семьи, чекист, и не позволит себе обидеть девушку.

— Ну, отеч, — не отставала Валентина, — что же ты молчишь?

— Отеч… Когда ты по-русски говорить научишься? — усмехнулась Анютка. Сама она очень быстро отвыкла от вятского говора и часто посмеивалась над сестрой.

Валентина обычно не обращала внимания на Анюткины смешки да указки, а тут рассвирепела окончательно:

— Ах, ты еще и насмешничашь? — и крепкой рукой схватила младшую сестру за косу, когда та собиралась выйти из комнаты от греха подальше.

Девушка резко обернулась, и такое бешенство выплеснулось из её глаз, что Валентина, бессильно опустившись на табурет, горько заплакала. Анютка же опрометью выскочила из квартиры.

— Вишь, совсем от рук отбилась, — причитала Валентина, — вишь, как глазами-то выбурила, а ты все молчишь да молчишь, не пристрожишь её.

— А ты рукам воли не давай, — спокойно посоветовал Егор, — так и спору не будет. И чего ты грызешь её все время? Она и впрямь тебе деньги до копеечки отдаёт, квартиру в чистоте содержит, а ты все пилишь её да пилишь, тут, знаешь, хоть у кого терпение лопнет.

— Сестра же она мне младшая, сердче не терпит, как она дерзит, — вскинулась Валентина. И горько расплакалась.

Егор улыбнулся, встал, подошел к жене, поцеловал в висок, подвел к кровати, усадил, ласково урезонил:

— Ну не расстраивайся, мать, тебе вредно, — погладил её тугой живот, ощутил толчок в руку. — Ого! Сердится! Ревнует к мамке! — и повторил. — Не серчай, мать, Андрюха — парень хороший, не обидит Анютку, да и она ему поблажки не даст, она у нас — девка строгая и умная.

— Да знаю, что умная, — всхлипнула Валентина, вытирая слезы, бежавшие по щекам, — но ведь я — старшая, уважать меня должна и не перечить! — голос её опять сердито зазвенел.

Егор вздохнул и снова принялся чинить валенок.

Анютка домой не вернулась. Но Валентина не беспокоилась: сестра после подобных ссор часто ночевала у своей подружки Машутки. А утром, запыхавшись, к ним прибежала мать Машутки.

— Ефимовна, не у вас ли моя девка?

— Дак ведь Анютка дома не ночевала, не у вас она рази? — удивилась Валентина. — Может, у них еще какая есть подружка? Моя-то брандахлыстка не докладыват, куда уходит.

— Ой, Ефимовна, да ведь наши девки — не разлей-вода, только и торчат друг у друга, нет у них никаких боле подружек, — развела Машуткина мать руками.

— Ой, лико-лико! — обеспокоилась Валентина. — Да где же они пропасть могут?

«Ой-оченьки! — мелькнула мысль. — Да не варнак ли этот, Андрюшка, увёз куда-либо Анютку?» — но тут же отвергла это предположение, так как в таком случае Машутка была бы третьей лишней. И обе женщины тут же помчались к Егору.

Ермолаев отпросился у начальника отделения и вместе с Машуткиной матерью отправился на розыски по всем знакомым, но подружек нигде не оказалось. И к ночи ничего не прояснилось: девчонки как в воду канули. Не нашлись подружки и на следующее утро.

Валентина с горя слегла. У нее пылала в жару голова и будто раскалывалась надвое от боли, глаза лихорадочно блестели, а ноги были холодные, словно их в ледяной воде держали.

И привиделось Валентине, будто она маленькая, отец держит её на руках и усмехается в усы, щекочет детское личико бородой. Потом подбросил высоко-высоко, и полетела Валентина к самым облакам, а внизу отец с матерью маленькие-маленькие, точно букашки.

— Лариса! — закричал отец. — Гля-ко, как доцка наша летит!

И вдруг Валентина рухнула вниз, прямо в ледяную реку. Ноги онемели, руки свело судорогой, захлебнулась Валентина плачем: «Не хочу тонуть! Спасите! Маменька, папенька, спасите, ради Христа!»

Неожиданно старушка появилась невесть откуда, маленькая, сухонькая, глаза ласковые, в одной руке Евангелие, в другой — клюшка точь-в-точь, как у покойной маменьки. Голос у неё ровный, тихий. И не старушка это, оказывается, а маменька: «Ой, доченька, ой, голубка ты моя ласковая, благослови тя Господи…» — и осенила крестом, сложенными в щепоть пальцами, а за её спиной в туманной дымке замаячила старуха Агалакова со вскинутым над головой двуперстием, а из глаз искры так и сыплются. «Чтоб тебе!» — слышен крик, и затихает вдали, потому что маменька вновь осенила крестом Валентину. «Изыди, Сатана, — махнула она рукой на мать Фёдора. — Моя вера правильней, не слушай её, дочушка, не слушай!»

И так спокойно стало Валентине, как в детстве. Голубой туман окутал голову, но блеснуло солнце, и увидела Валентина родные Юговцы. И себя увидела на убогом, засеянном рожью, поле. Ой-оченьки, до чего же спинушка болит, разламывается… Только рапрямилась-разогнулась, глядь, а на меже парень стоит, улыбается:

— Здорово, Валюха!

— Будьте и вы здоровы, Павел Трофимыч.

И всего-то несколько слов друг другу сказали, а матери уж в уши напели на селе соседки:

— Что-то, Лариса, Павлик Калинин возле твоей девки вертится, кабы чего не вышло…

Только Валентина, уставшая от жатвы, переступила порог отчего дома, а мать уже за косы дочь ухватила. После смерти отца мать настиг удар, еле из болезни выкарабкалась, но стала злой и сварливой. Вся тяжелая работа легла на плечи шестнадцатилетней дочери, а Лариса не в силах ей помочь, оттого и злилась на дочь, на весь белый свет и свои больные ноги, на жизнь свою вдовью. Вскоре второй удар свел в могилу и мать.

— Маменька! — рвётся из рук соседок Валентина. — Встань, помоги мне! — но не встает Лариса, и — бам, бам, бам! — как по сердцу стучит молоток, которым забивают гвозди в крышку последнего материнского пристанища. — Маменька! — тяжелая липкая темнота опрокинула Валентину наземь, опять она летит куда-то вниз головой. — А-а-а!!! — кричит страшно, разметывая одежды, которыми укутал её Егор, они казались каменными могильными плитами, давили на плечи, грудь, голова пухла от чудовищной боли.

— Господи, да уберите вы эти чепи, тя-а-жко-о! — молит Валентина кого-то и опять кричит. — Маменька! Павлушка! Анютка! Феденька, скоро приду к тебе!

Температура держалась стойко. Часто Валентина впадала в беспамятство и бредила, звала мать и отца, умоляла сестру простить её, вернуться домой. От болезни, беременности, постоянно выворачивающей наизнанку тошноты, Валентина таяла на глазах. Ермолаев привёл доктора, и тот сказал, что у Валентины тиф, и что больную надо изолировать от всех.

— А куда ее изолировать? — развел руками Егор. — У нас одна кровать, вот и спим: я с краю, мать в середине, а дочь у стены.

— Вы с ума сошли! — возмутился доктор. — С тифозной больной спать рядом! — Да вы чудом не заразились! Подумайте о дочери, молодой человек!

Доктор не раз заходил к Ермолаевым, приносил лекарства, но улучшения не было, и в одно из своих посещений сказал:

— Сегодня будет кризис. Или выживет, или, — он посмотрел на Ермолаева честными глазами, — не обессудьте, если будет второе. Я сделал все, что мог, и если были бы на свете более эффективные лекарства, чтобы сбить температуру, можно было бы надеяться на лучший исход, а так… — доктор зло хрустнул пальцами и ушел, пообещав зайти на следующий день.

Ермолаев посмотрел на жену и, чтобы не испугать Павлушку, отошел к окну, заплакал беззвучно, по-мужски. К нему подошла Мироновна, до того молча сидевшая у постели больной, погладила Ермолаева по плечу:

— Егорушка, не гневись на старуху, послушай меня. Разведи покруче соль и прикладывай соляную тряпицу к голове Валентины. Жар-от и спадет, соль его на себя примет, а там — Бог даст…

Егор бросился по знакомым собирать драгоценную соль, и к вечеру насобирал половину солдатского котелка. Всю ночь, уложив спать Павлушку, он прикладывал холодные соляные компрессы на лоб жены. Утром пришел доктор, едва коснувшись ладонью лба больной, присвистнул: Валентина улыбалась робкой улыбкой человека, вернувшегося с того света.