Александр Чаковский - Год жизни

Я стал рыть яму, не зная, для чего это делаю. Но у меня ничего не получалось. Рыть лежа я не умел, а привстать было невозможно.

Василий Семенович вырвал у меня лопату и стал копать сам. Он рыл яму так, как это, вероятно, делают солдаты, окапываясь под сильным огнем.

— Держите метелемер, унесет! — крикнул Василий Семенович.

Я понял, что он говорит о тяжелом ящике, который, громыхая, несколько раз перевернулся на снегу.

Вырыв яму, Василий Семенович сунул мне лопату, опустил в яму метелемер. Затем он сел на него, вытащил из-под плаща секундомер и направил на него свет фонаря. В тот момент, когда Василий Семенович приподнялся, чтобы достать секундомер, ветер с треском оторвал от ящика какую-то планку, и она мгновенно исчезла в темноте.

— Ах, черт! — выругался Василии Семенович, снял с руки перчатку и стал забивать ею образовавшееся в метелемере отверстие.

Не помню, как мы доползли обратно, не помню, как ввалились в коридор.

На Василия Семеновича было страшно смотреть. Волосы, брови превратились в оледеневший снег.

— Вам надо немедленно отогреться, — сказал я, едва шевеля окоченевшими губами.

Василий Семенович не обратил никакого внимания на мои слова. Он снял плащ, повесил его на гвоздь в коридоре, несколько секунд тер окоченевшие руки снегом, который сгребал со своей же головы, затем потащил свои метелемер в комнату. Уже на пороге он крикнул мне:

— Сразу к печке не подходите! Потанцуйте сначала в коридоре!

Метель бушевала всю ночь, и утро, и день…

Вечером я покинул станцию. Метель утихла. Снова установилась глубокая тишина.

Василий Семенович сказал, что ночью скорость ветра достигала шестидесяти метров в секунду. Ветер вырвал из креплений и отнес метра на два в сторону недавно выстроенный тамбур, прикрепленный к стенке дома железными скобами. Ураган грозил разрушить метеоустановки и вывести из строя все приборы, находящиеся на станции. Радист и метеоролог всю ночь вели борьбу с ураганом, крепили антенну, обматывали толстыми веревками будки с приборами и привязывали их к столбам.

Василий Семенович проводил меня до начала спуска. И пошел вниз, а он долго еще стоял на вершине и глядел мне вслед.

Я шел медленно, держась за канат, протянутый вдоль тропинки. Ночная метель расшатала железные брусья, на которых держался канат, теперь он местами провисал и стелился по снегу. Идти было трудно.

Но мне казалось, что идти трудно не потому, что тропинку занесло снегом, и не потому, что канат убегал из моих рук. Я нес большую тяжесть в себе самом.

Свист и завывание недавней метели все еще стояли в моих ушах, и на атом звуковом фоне отчетливо звучал голос Василия Семеновича, рассказывающего о майоре.

13

Я шел, а образ Крамова в военной форме, с майорскими погонами неотступно стоял передо мною. «Это был Крамов, Крамов, Крамов! — твердил я себе. — Василий Семенович попросту не захотел назвать его имени. Он знает, наверное знает, что Крамов здесь, внизу, под горой, и не хочет назвать его по имени, боится ссоры, боится обвинений в клевете. Как он сказал, Василий Семенович, про того человека? «Он не сделал ничего незаконного, он неподсуден…» Да, в этом причина.

Но как же так? Из-за этого человека погиб другой, смелый, хороший, он сломал жизнь девушки… и он неподсуден?

И он здесь, он продолжает свой путь, жестокий путь карьериста, он в почете, его ставят в пример…

Почему я не борюсь с Крамовым? Почему не пытаюсь разоблачить его, выкинуть из нашей жизни? Почему разрешаю ему разлагать людей, отравлять Светлану ядом сомнений?

Разве я не вижу, не сознаю, что Крамов косвенный, если не прямой, виновник душевного разлада Светланы?

«Светлана, Светлана! — мысленно обращался я к ней. — Неужели ты не чувствуешь, не ощущаешь того же, что чувствую я? Неужели ты не видишь, кто такой Крамов, не хочешь бороться против него вместе со мной?..»

Я шел и думал о ней, потому что ближе ее не было для меня человека.

Да, да, я не оговорился, даже в те минуты, когда я осуждал ее, когда между нами возникали холодные размолвки, я любил ее. Я вызывал перед собой образ Светланы, той, которая поохала вслед за мной в Заполярье, я чувствовал ее руки на своих висках, ее руку в своей руке…

Я шел, проваливался в снегу, не замечая, как сбиваюсь с тропинки и как снова нахожу ее.

Но образ Крамова не исчезал. Он неотступно плыл перед моими глазами.

Только ночью я добрался до нашей площадки. Ее занесло снегом. В бараке, где теперь помещался склад инструментов и деталей, было темно.

В наших жилых домах, расположенных в виде буквы «Г» у подножия горы, окна тоже были темны — люди уже спали. Только в комнате Светланы горел свет. И то, что она не спала, точно ждала моего возвращения, обрадовало меня.

Вероятно, в жизни каждого человека бывают такие моменты, когда мысли, мучащие своей противоречивостью, внезапно раскладываются в сознании в строгом и ясном порядке. И тогда человеку кажется: те, кто не понимал его, не соглашался с ним, теперь наверняка поймут и согласятся.

Этот новый, четкий порядок мыслей помогает человеку яснее увидеть цель. Он не устраняет задачу, которую так трудно было разрешить, но ближе подводят к ее решению. Может быть, во всем этом кроется самообман, иллюзии, но так бывает…

По крайней мере я в те минуты был уверен, что достаточно мне увидеть Светлану и высказать ей все, что я думаю, выложить все выводы, к которым я пришел, — и она поймет меня и все сомнения будут разрешены.

В новом доме комната Светланы находилась рядом с моей.

Я вошел к Светлане без стука, как был, в полушубке и шапке.

Светлана лежала на постели и читала. На ней был пестрый, со слегка вздернутыми плечами халат.

Поспешно отложив книжку, она встревоженно спросила, приподнимаясь на постели:

— Что случилось, Андрей?

— Сейчас я окончательно порвал с Крамовым, — сказал я.

Светлана удивленно посмотрела на меня.

— Ты был у него?

— Нет. Но это не имеет никакого значения. Теперь он мне ясен, ясен до конца, — говорил я, шагая взад и вперед по комнате и оставляя на полу следы тающего на валенках снега. — Он обманывает людей, обманывает нас. Я должен сказать об этом всем, должен, понимаешь?..

Она не отвечала.

— Почему ты молчишь, Светлана?

— А что я могу сказать? Что я должна сказать?

— Света, я не могу понять твоего отношения к Крамову. Я не могу понять, что он хочет от тебя. Поссорить нас? Разъединить? Подожди, не спорь, ведь я слышал тот ваш разговор в горах, когда вы искали меня! Светлана, пойми же меня! Этот Крамов становится для меня воплощением всего, что я ненавижу в жизни. А сейчас… сейчас я узнал о нем кое-что такое… Он просто негодяй, преступник, если то, что я узнал, правда. И я чувствую, что не могу молчать. Я должен открыть людям глаза на Крамова. Я объявляю ему войну. И я хочу знать, будешь ли ты бороться вместе со мной.

Я стоял перед ней в расстегнутом полушубке, в шапке, сдвинутой на затылок, разгоряченный быстрым спуском с горы и ходьбой по сугробам.

Светлана встала, сняла с меня полушубок и шапку и повесила их на гвоздь у двери.

— Послушай, Андрей, — сказала она, снова садясь на кровать, — почему я все время должна решать какие-то вопросы, все время делать выбор, все время нести ответственность за дела и людей, не имеющих прямого отношения ни ко мне, ни к тебе? Зайцев недоволен жизнью — я должна думать об этом. Рабочим плохо живется — я должна что-то решать. А теперь с Крамовым. И опять должна что-то решать, выступать за что-то и против чего-то. Я вечно стою перед выбором: «Направо пойдешь — жив не будешь, налево пойдешь — коня потеряешь…» Трудно так жить, Андрей!

— Жизнь не стоячий омут.

— Но и в водопаде существовать невозможно.

— Это не твои слова, Светлана, не твои мысли! Это крамовская работа!

— Перестань! — сказала Светлана. — Ну, при чем тут Крамов? Ты просто мучишь меня!..

Эти последние слова она произнесла с такой усталостью, с такой тоской, что я растерялся.

— Я так ждала тебя все это время, — продолжала Светлана, — мне так хотелось, чтобы ты пришел ко мне без забот о Зайцеве, о Крамове, о домах, хоть один раз без них! Сколько раз я прислушивалась к твоим шагам, — они обрывались у твоей комнаты, совсем близко от меня… Иногда мне хотелось кричать, кричать вот в эту стену, отделяющую меня от тебя: «Зайди же, зайди, зайди!» Молчи! Я знаю, что во многом виновата сама, я знаю, что ты любишь меня, что твоя любовь сильная, верная, глубокая, а я все чего-то боюсь, чего-то тяну… Но и ты, ты тоже виноват! Ведь я здесь одна, совершенно одна…

И она разрыдалась. Она плакала, не опуская лица, не поднимая к нему рук, плакала, не пытаясь остановить слезы, утереть их. Я бросился к ней, сел рядом на постели и прижал к себе ее голову.