Григорий Ходжер - Белая тишина

Солнце все ниже и ниже опускалось, лодка была на середине озера, когда оно скрылось за горами.

— Папа, ты видел, сколько сегодня муксунов поднялось? — перебил песню отца Гида.

— А ты видел?

— Видел. Как мы выехали на озеро, так они туда-сюда убегали от нас.

— Сегодня хорошая погода, солнце, ветра нет, муксун должен был подняться.

— Папа, разреши, я немного пошумлю, может, они запрыгают и в лодку попадут.

— Не надо мирных людей пугать, они тоже отдыхают, гуляют, веселятся. Когда понадобится, тогда и попугаешь. На случай не надейся, надейся на свои глаза и руки.

Сумерки быстро сгустились, сперва почернел берег, сопки отчетливо вырисовывались на светлом небе, а чернота берега быстро приближалась к середине озера, захватывала водную гладь, но стоило лодке подойти, как она отступала назад, будто какая невидимая сила отталкивала это черное полотно.

— Папа, смотри, костер зажгли! — обрадованно закричал Гида. — Значит, Богдан вернулся!

На мысе Большой Ганко горел костер.

«Пота с Идари вернулись, — подумал Токто. — Богдан вернулся, ох как соскучился по нему!»

Гида начал грести во всю силу, подталкивал впереди сидевшую мать, требовал, чтобы и она гребла сильнее, ему не терпелось быстрее увидеть друга, с которым он рос, как с братом, ел за одним столиком, спал на одной постели.

Но зря спешил Гида, напрасно волновался Токто: костер разжег русский из села Тайсин, недавний знакомый Поты и Токто.

Странный человек был этот русский, ездил он один на большой русской лодке, обмазанной какой-то черной густой, худо пахнущей жидкостью, которая застывала на холоде, а на жаре смягчалась и липла. Дрянная жидкость! А русский говорит: «Это смола, чтобы лодка не текла». Зачем обмазывать лодку, когда можно законопатить мхом — и все. Свою лодку он называет то кунгас, то баркас и хвастается, что может на ней переплыть озеро в любой шторм.

Как-то Пота разговорился с ним, начал расспрашивать, откуда он приехал, что тут на озере делает, как живет, если не умеет ловить рыбу и бить зверей. Русский засмеялся и ответил, что хотя не умеет ловить рыбу и зверей бить, зато знает грамоту, умеет читать и писать. Но Токто не мог понять, как можно на это жить: другое дело, если ты торговец или русский начальник, тогда тебе все просто.

— Никакой я не начальник! Наоборот, русские начальники меня взяли да сослали сюда. Живу теперь в селе Тайсин, а раньше жил в городе, работал.

Потом он долго и непонятно рассказывал, где он работал. Токто кое-как понял, что он работал в большом доме, где книги делают. Он плохо понимал по-русски, и к тому же русский рассказывал о таких вещах, которые никак не укладывались в голове. Видимо, и вправду этот русский очень грамотный человек.

…Русский вышел их встречать.

— Токто, это ты вернулся, — обрадованно воскликнул он. — Ну, здравствуйте, здравствуйте все.

— Дорастуй, — ответил Токто и подумал: «Нехорошо получается как-то, он запомнил мое имя, а я не помню, как его зовут, даже фамилию забыл».

Токто с Потой в шутку звали нового своего знакомого «Кунгасом», но Токто сейчас не решался его так называть.

— Как съездил, хорошо погостил? — допытывался русский.

— Хоросо, хоросо.

Токто было досадно, что не знает русского языка.

— Я сегодня не удержался дома, сел в свой кунгас и покатил по озеру. Был у якутов, что живут на Черном мысу, отличнейшие мастера! Ружья чинят, паяют, латают и бог его знает, что еще делают.

— Якуты хоросо, — сказал Токто, чтобы только не молчать.

— Учись, Токто, русскому языку, обязательно учись, ты скоро будешь жить рядом с русскими. Вот Пота выучил язык, говорит, все понимает.

— Да, Пота понимай.

— Когда он сюда возвращается?

— Знай нет.

Кэкэчэ, как только сошла с лодки, перетаскала вещи в хомаран и сразу принялась готовить ужин. Ей помогал Гида, принес воды, дрова. Он очень расстроился, не встретив на берегу своего друга Богдана.

— Ничего, Токто, наверно, скоро вернется Пота, тогда мы продолжим наши беседы. Ох и шутник же этот твой браг, насмешник. А рыбу я сейчас ловлю не сетями, конечно, удочки приспособил, якуты мне крючки сделали. Сегодня больше десяти карасей поймал, да такие крупные, ну просто лапти. Уху сварил в полдень, сделал жаркое на вертеле, да не умеючи так обжарил, что карасиные бока обуглились. Вот еще поживу с вами, тогда всему научусь, это в жизни очень пригодится.

Токто слушал речь знакомого и только четвертую часть его слов понимал. Чтобы собеседник не принял его за неучтивого хозяина, он кивал головой и поддакивал.

«Язык надо выучить, живем рядом и земля наша общая, из одной реки, из одного озера воду пьем, потому должны знать друг о друге все, а чтобы знать, надо понимать язык», — думал Токто.

— Ну, Токто, спать пора мне, пойду лягу в свом кунгасе.

— Надо кушай, спать не надо.

— Спасибо, я только что поел уху. Сыт, друг, сыт.

— Нет, кушай надо. Нет.

Токто удержал знакомого, накормил подоспевшим ужином. «Спать, говорит, как же я тебя отпущу спать, если ты не поел у меня ничего, какой же я нанай, если отпущу тебя, не угостив тем, что есть у меня», — думал он, лежа в постели.

— Ничего, сейчас я не пропаду с голоду, удочки есть, — смеялся он, прощаясь.

Погода по-прежнему стояла ясная, безветренная. К полудню Токто столкнул оморочку, посадил сзади себя Гиду и выехал на озеро бить острогой муксунов.

А когда вечером он вернулся с полной оморочкой муксунов, почти враз с ним к берегу пристала лодка Поты. Идари и Кэкэчэ бросились друг к другу, обнялись.

— Где Богдан? Дядя, где Богдан? — теребил руку Поты Гида.

Токто даже не подошел к лодке, он стоял возле оморочки и не двигался с места.

— Где Богдан? — спросил он, когда Пота подошел к нему.

— У дедушки остался погостить, — как можно небрежнее ответил Пота.

Токто устало сел на борт оморочки.

— Зачем оставил?

— Сам он захотел остаться.

— Теперь он уже не твой сын, Баоса не вернет его.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Всякое слово, сказанное даже в шутку, сразу становится известным нескольким женщинам, и не успеет охотник, вымолвивший слово, выкурить трубку, как его услышит все стойбище, а к вечеру, смотришь, оно уже доберется и до соседнего стойбища. И попробуй теперь найди, кто первым вымолвил его. Так случилось и с Баосой, уважаемым охотником, отцом четырех сыновей и двух дочерей.

Кто-то из няргинцев сказал однажды: «Старик Баоса впал в детство». Может, сказано было без алого умысла, в порядке шутки, но кто теперь в этом разберется? Не прошло и трех дней, как по всему среднему Амуру от стойбища Эконь внизу и до стойбища Дада вверху прошел слух: «Старик Баоса из Нярги, тот Баоса, у которого десять лет назад разрушился большой дом, у которого младшая дочь убежала с молодым охотником, впал в детство. А какой был крепкий старик! А какой был крикун, ведь его звали Морай-мапа».[33]

По всему среднему Амуру знали Баосу, многие охотились с ним вместе, встречались на рыбной ловле, приезжали к нему, когда он держал у себя священный жбан, а многие знали понаслышке.

Слухом переполнен Амур, и этот слух, в отличие от тех громоздких коряг, которые могут плыть только вниз по течению, упрямо поднимается вверх против течения. Баоса не слышал, что говорят о нем, не замечал сочувствующих глаз няргинцев и продолжал, как ни в чем не бывало, возиться с детворой. Теперь он редко встречался со стариками, с которыми недавно любил посидеть рядышком, помолчать, повспоминать прошлое. Постоянными его спутниками в поездках на рыбную ловлю, неизменными собеседниками стали Богдан и Хорхой. Оба мальчика так привязались к деду, что не отходили от него ни на шаг. Даже есть садились вместе за один столик, чего в молодые годы Баоса не позволял ни одному из четырех сыновей: дети и женщины ели то, что оставалось от мужчин-охотников.

Баоса, который из тайги после зимней охоты привозил сыновьям по одному луку и с десяток стрел, теперь без устали мастерил внукам самые прочные луки, самые красивые, разукрашенные стрелы, певучие и свистящие, со стальными наконечниками на зверьков и толстыми набалдашниками на птиц. Он вместе с внуками ходил в ближайшую тальниковую рощу, учил их подкрадываться к птицам и радовался вместе с мальчиками, когда их стрелы сбивали птиц. Когда Хорхой подстрелил свою первую птицу, он устроил праздник первой добычи — эйлэн. Богдану, хотя он и убивал лосей, было так же интересно, как и маленькому Хорхою, выслеживать мышей, бурундуков, подкрадываться к птицам и стрелять в них. Старик учил мальчиков по поведению птиц находить их гнезда, но разорять гнезда не разрешал.

— Они тоже люди, должны вырасти, когда станут большие, тогда делайте с ними, что хотите, — говорил он.