Борис Пильняк - Том 2. Машины и волки

Ознакомительный фрагмент

– …больше ничего не знали, – родились, рождали, жили и умирали. Мужики били друг друга, баб, детей и скотину, – бабы били друг друга, детей, скотину – и мужиков, когда те напивались водки, таскали их тогда за бороды по сеням. Парни глушили девок, – «мимо гороха да мимо девки так не пройдешь»; девки защекотывали до смерти парней и клали им снег в штаны. Мужики платили подати, изредка мужиков и парней ловили, сдавали в солдаты, тогда они шли воевать, фельдфебеля бились над ними:

– Да што ты – русский, што ли? –

– Нет, мы зарайскии…

и фельдфебеля никаких «исторических предпосылок» дать не могли мужикам – исторической российской предпосылке

…И –

опять мужики – – – –

…знали: –

– июль, август, сентябрь – ваторга, да после будет – мятовка. Холоден сентябрь, да сыт: сиверко, да сытно. Август – собериха, в августе серпы греют, вода холодит. Авось – вся надежда наша, авось, небось, да третий как-нибудь, – на авось мужик и хлеб сеет, на авось и кобыла в дровни лягает, – русак на авось и взрос, – авось и рыбака толкает под бока, – авось велико слово – авось дурак, да дурь-то его умная, – авось небосю – брат родной . . . . . . . . . . . . . . .

…И еще без чисел и сроков, как в начале, как в конце – «историческая российская предпосылка»:

…авось небосю – брат родной, и одиннадцатая заповедь (только для России) – не зевай! На бога надейся, но сам не плошай, – трудом праведным не наживешь палат каменных, – не пойманный – не вор, и вещь в России имеет два назначения – одно по ее смыслу и второе: быть украденной, и стыд не дым – глаза не выест, грех в орех – а зернышко в рот, и брань на вороту не виснет, и с поклонов шея не болит. – А если попался: была бы спина – будет вина, от сумы да от тюрьмы не отрекайся, ибо кто богу не грешен, дарю не виноват? Бог дал, бог и взял, – будь взяхой – будь и дахой, много взяхарей, мало дахарей, и скажи мне, гадина, сколько тебе дадено? ибо: закон что дышло, – куда повернул, туда и вышло. А дома: люби жену как душу, тряси ее как грушу: – пусти бабу в рай, она и корову за собой поведет, курица не птица – баба не человек; – баба с возу – кобыле легче, – собака умней бабы – на хозяина не лает; не тужи по бабе – бог девку даст, – мужик напьется – с барином дерется, проспится – свиньи боится, без вина правды не скажешь, и веселие Руси – пити… – – историческая российская предпосылка, без чисел и сроков, в конце и начале, от дворян и попов – до мужиков, на десять человек – один: либо дурак, либо вор, каждый жулик, все матершинники. На коломенских землях можно было купить и продать: честь, совесть, мужчину, женщину, корову, собаку, место, право, девичество. На коломенских землях можно было замордовать, заушить: честь, совесть, ребенка, старика, право, любовь. На коломенских землях пили все: и водку, и денатурат, и политуру, и бензин, и человечью кровь. На коломенских землях матерщинили: во все, – в бога, в душу, в совесть, в печенку, селезенку, ствол, в богомать и мать просто, длинно, как коломенская верста. На коломенских землях молились: трем богам (отцу, сыну и духу), черту, сорока великомученикам, десятку богоматерей, пудовым и семиточным свечам, начальству, деньгам, ведьмам, водяным, недостойным бабенкам, пьяным заборам. Вор, дурак просто и Иванушка-дурачок, хам, холуй, смердяков, гоголевец, щедриновец, островский – и с ними юродивые-Христа-ради, Алеши Карамазовы, Иулиании Лазаревы, Серафимы Саровские – жили вместе, в тесноте, смраде, пьянстве, верили богу, черту, начальству, сглазу, четырем ветрам, левой своей ноге, – и о них сказано Некрасовым, о коломенских землях:

Там он и молится, там он и верит,Там он и мочится, там он и с…

Вот примерная биография каждого. – Родился или под тулупом в деревне («одевал» в обиходе у мужиков не полагалось), или под тряпкой из ситцевых лоскутьев (одевало), или в родильном отделении земской больницы, где в коридоре дренькал на балалайке дворник. Мать встала после родов на третий день и кормила грудью (да жеваной баранкой в праздник) два года, чтоб не заботиться о пище и чтоб самой не забеременеть вторым, избави бог (примета есть: коль кормишь грудью, не засеешься). Недели через три после рожденья он получил первый подзатыльник, а потом к годам семи познал все виды порока и истязаний, и кнутом, и ухватом, и поленом, и ночи на морозе, и без хлеба сутки, и носом в собственный помет (за битого – двух небитых дают). Иной раз, лет с семи, его ведут в училище, но часто и в подпаски, и в мальчики в трактир, иль караулить кур и младших братьев, – он учится всю жизнь пословицей: – весь век учись, а дураком умрешь. Годам к пятнадцати он в совершенстве научился, где надо, шапку снять и поклониться в пояс. Годам к семнадцати пьяной бабе он отдал девственность (тогда, той ночью их было пятеро у ней), и пел под тальянку и под водку той ночью – тоской о земь – о том, что:

Я у тяти пятая, у мила десятая, –Ничего нас так не губит, как любовь проклятая! –

и если тогда, той ночью о земь, порыться у него за ребрами, где, по его понятиям, находится его душа (ребра той ночью были здорово помяты приятелями), то там найдешь и мелкое воровствишко, и предательство, и трусливый страшок перед миром и его злой непонятностью, и верное уже знание, что на земле надо голову к земле держать и помнить, что самое верное, если «моя хата с краю, – ничего не знаю», и этакую добродушную русскую, ленивую жестокость – посмотреть, что будет с кошкой, если ее повесить за хвост на дерево?.. К девятнадцати годам он женился, тогда начинается жизнь, надо работать изо всех жил, чтобы скотину можно было великим постом держать, подвязывая к потолку веревкой, чтобы прокормить ребят, чтоб платить подати, – надо было работать и кланяться – всем и на всех, шапки можно было не иметь, ибо всем надо было – пред всеми – шапку ломать. В праздники – пироги, водка да битая жена, да песня о земь, – а в понедельник – тяжелый день – похмелье, когда лучше голову в петлю (и статистикой[2] установлено было, что убивали больше всего в праздники, а вешались – по понедельникам). Так шло двадцать пять лет, подрастали сыновья (и били иной раз отцов и матерей за битое свое детство), – и приходила смерть. Хоронили на кладбище и ставили деревянный крест с надписью:

«под сим камнем похоронено тело…» и пр.

– если это было на сельском кладбище, новой весной в марте, когда выгоняют скот со дворов, телка, почесываясь о крест, уже подгнивший, валила его, и он валялся года два, – в городе же крест спокойно воровал кладбищенский сторож на топливо, – и еще через год даже сын не поминал и не помнил уже отчества отца, – но верно можно было сказать, что этот дважды был избит до полусмерти и в вечное упокоение ушел со сломанным ребром, что сам он – другому – сломал скулу, что трижды он был обманут так, что все надо было начинать вновь, однажды горел, однажды сидел в тюрьме за недоимки, дважды хворал или тифом, или холерой, или оспой, или скарлатиной, всегда чесоткой, селами сифилисом, был в больнице и, выздоровев, страдал не от той болезни, которой хворал, а от пролежней. И еще можно сказать, что у каждого была своя чудь: один любил ловить птиц, другой гонял голубей, третий ложкарничал из любви к ложкам, четвертый, десятый, сотый (сотый любил сына пороть по субботам, сто первый переселился в баню, поняв, что весь мир от черта, чтоб в бане оного черта изучить), – о четвертом, о десятом, о сотом можно было сказать и подумать, что он потерял – в нем погиб– неплохой человеческий «талант»… Таланты в землях коломенских были к тому, чтоб гибнуть!..

Иван Александрович Непомнящий, cтатистик из главы «Список персонажей и авторов повести»

Принцип расположения персонажей повести: принципов и систем может быть длинный ряд: не случайно эти слова – «принцип», «система» – не русского корня. – Можно расположить героев и персонажей по принципу «вступления в действие повести»; можно расположить по алфавиту; можно распределить их – в эти рубежные годы России – по годам их смерти, – это вскрыло бы один из корней – не слова, а повести; не плохо было бы раскинуть героев по принципу классовых и групповых признаков, социальной лестницей; получилось бы страшно, если б персонажи были расположены по принципу «куска хлеба» и права на него в эти метельные годы; – принцип алфавитности и «вступления в действо» – явно устарел. Принцип смерти, а стало быть и рождения (моральных и физических), уравненный «куском хлеба», распятый на социальной – парадной – лестнице, – более правилен. И все же в идущей за сим повести твердого принципа расположения героев – нет, ввиду технических трудностей. Принцип «единства места действия» и ассоциации параллелей и антитез неминуемо будет играть роль хорошего режиссера.