Младшая сестра - Лев Маркович Вайсенберг

которого она не раз проводила летний отпуск вместе с Нинель.

Омар Али, высокий сухощавый старик с коричневым от загара лицом, обрадовался приходу Баджи. Он пригласил гостей в дом, и не успели те оглядеться, как его внук Ашраф, юноша лет шестнадцати, принес из сада большой поднос с виноградом. На одной половине подноса лежали светлые, на другой темные гроздья.

Омар Али оторвал крупную виноградину от пышной светлой кисти и, бережно держа ее двумя пальцами, прищурил глаз и протянул руку к окну, залитому светом.

— Этот сорт но нашему называется «аг шааны», — пояснил он гостям. Прозрачная желтая виноградина с нежным зеленоватым отливом светилась, словно драгоценный камень.

— «Аг шааны» по-русски значит — белый шахский, — предупредительно вставил юноша.

Омар Али положил виноградину в рот и протянул Королеву гроздь:

— Попробуйте, товарищ!

Виноград оказался сладким, с едва ощутимой кислинкой, придававшей ему особый вкус. Дав Королеву насладиться двумя-тремя виноградинами — сейчас хозяин только знакомил гостя со знаменитым апшеронским шааны, а настоящее угощение было еще впереди, — старик оторвал виноградину и от темной кисти.

— А этот сорт по-нашему называется «кара шааны»… — начал Омар Али, но Ашраф опять не удержался:

— А это значит — черный шааны.

Старик бросил на внука строгий взгляд — не вмешивайся в разговор старших! — и протянул Королеву тяжелую черную гроздь с легким сизым отливом:

— Попробуйте, товарищ!

Он выжидательно следил за выражением лица Королева, хотя не сомневался, что белый и черный азербайджанский шааны не могут не прийтись по вкусу любому человеку. Нетерпеливо ждал одобрения гостя и Ашраф, и стоило ему услышать восклицание Королева: «Нам бы в Ленинград такие сорта!» — как он скороговоркой сообщил:

— Апшеронский аг шааны имеет двадцать три процента сахаристости и четыре процента кислотности, а кара шааны, соответственно, — восемнадцать и пять. У нас производят только столовые сорта — для снабжения столицы нашей республики Баку!

Юноше, видно, нравилось выступать не то в роли переводчика, не то в роли комментатора, пуская при этом в ход специальную терминологию, заставившую Королева спросить:

— А ты откуда все так хорошо знаешь о винограде?

Польщенный похвалой, Ашраф застыдился, опустил глаза, и теперь за внука ответил дед:

— А как ему не знать, если его отец, мой сын, — агроном, мичуринец, работает в Азнииэсвэ… — Старик запнулся. — Заведение это хорошее, — сказал он, — а вот название… — он снова попытался выговорить название и безнадежно махнул рукой: — Никуда не годится!

На помощь деду пришел Ашраф, одним духом выпаливший:

— Азнииэсвэска! Азербайджанский научно-исследовательский институт садоводства, виноградарства и субтропических культур! Я тоже буду там работать, когда окончу сельскохозяйственный техникум!

Старик не без гордости поглядел на внука. Из ящика старого некрашеного стола он вытащил книжку, обернутую в газету. В ней торчало несколько закладок.

— Учится мальчик хорошо, старается. Недавно осилил вот это.

— Осилил, да не все, — честно признался Ашраф. — Есть трудные места.

Баджи раскрыла книжку: Мичурин… Старик в соломенной шляпе, надвинутой на лоб, с лицом, изрезанным морщинами, строго взглянул на нее. Она полистала страницы, заложенные обрывками бумаги, и прочитала вслух одно из «трудных мест»:

— «Мои последователи должны опережать меня, противоречить мне, даже разрушать мой труд, но в то же время продолжая его. И только такой последовательно разрушаемой работой и создается прогресс…»

— Умен дедушка Мичурин, — серьезно сказал Королев.

Баджи потрепала мальчика но щеке:

— Вырастешь, Ашраф, поймешь это трудное место!.. — И она весело рассмеялась. Подумать только: ведь еще совсем недавно ее привела в смятение Делишад!

Когда гости вволю насладились плодами из сада Омара Али, старик рассказал об одном из бывших бакинских богатеев. В свое время тот покупал только черный шааны.

— А знаете почему? — загадочно улыбаясь, спросил Омар Али.

— Очень просто: черный казался ему вкуснее! — выпалил Ашраф.

— Нет!

— Наверно, черный был дешевле? — неуверенно сказала Баджи.

— Цена белого и черного — одна!

— Может быть, он считал черный полезней для здоровья? — пытался угадать и Королев.

— Тоже нет!

Королев поднял руки:

— Сдаемся!

— Тот богач считал, что черный цвет придает тяжесть и что фунт черного шааны тяжелей, чем фунт белого! — со смехом ответил старик, а за ним рассмеялись и все остальные…

Да, не скоро забудет Баджи этот ясный сентябрьский день, проведенный с Королевым!

Весь месяц они были неразлучны, их часто встречали вдвоем. Друзья Баджи шептались: ленинградец, видать, человек не плохой, и пара из них может получиться хорошая. Дай-то бог! Оба они много потеряли в войну, оба заслуживают счастья.

Но находились и такие, которые подтрунивали над Баджи: надумала на старости лет заводить романы! А кое-кто даже злословил.

— Тот таинственный незнакомец с орденами на груди, который красовался с Баджи в московском ресторане, оказался всего лишь обыкновенным докторишкой! — зубоскалил Чингиз.

— Пожалуй, Баджи могла бы найти себе друга получше и здесь, в Баку, — у нее для этого есть все данные, — соглашалась Телли и многозначительно добавляла: — Но беда азербайджанских женщин в том, что наши мужчины не умеют их ценить.

Возможно, в этих словах таилась старая обида, нанесенная ей Чингизом. А может быть, и досада на Мовсума Садыховича, неспособного сделать решительный шаг и окончательно порвать со своей семьей.

Невзлюбил Королева и Хабибулла.

— Какой шайтан носит сюда этих ленинградцев? — ворчал он, видя Королева рядом с Баджи: он опасался, что дружба их окончится браком и чужак станет для Абаса как бы отчимом и еще больше отдалит от родного отца…

Отпуск Королева подходил к концу, пришло время расставаться.

— Ну как, Якуб, не жалеете, что приехали в Баку? — спросила Баджи, стоя с ним на перроне вокзала у вагона с табличкой «Баку — Ленинград». — Понравилось вам у нас?

— Настолько, что я готов приехать насовсем!

Именно этих слов ждала она, ей захотелось многое сказать ему, но в эту минуту к ним подошел Ашраф, неся две высокие плетеные корзинки, прикрытые сверху виноградными листьями. Королев сразу догадался: белый и черный шааны!

— Ну куда мне столько, Баджи милая? — с отчаянием воскликнул он, глядя, как Ашраф вносит корзинки в тамбур вагона. — Ведь этого не одолеть за целый год!

— Дольше будете помнить меня! — Баджи с грустью смотрела на Королева.

Он дотронулся до ее плеча, но Ашраф уже стоял рядом. Под высокими сводами перрона гулко разнесся сигнал к отправлению.

Королев вскочил на ступеньки вагона. Поезд дрогнул, тронулся.

— Я вернусь!.. — крикнул Королев и высоко поднял руку. — Насовсем!.. Конечно, если вы не против!..

Баджи улыбалась ему затуманенными глазами, что-то говорила в ответ, но он уже не слышал. И только по движению ее губ он угадал:

— Скорей возвращайтесь!

И еще ему почудилось, что она