Чего же ты хочешь? - Всеволод Анисимович Кочетов

тему, что, дескать, в тесноте да не в обиде, то всей бригадой примутся вышучивать тебя по поводу уж очень старательно повязанного галстука и свежей белой сорочки. «Не иначе, на свидание собрался. Должно быть, буфетчица Сонечка приглянулась. То-то она нашему инженеру лишнюю котлетку подбросила. Чтоб силенок прибыло перед свиданьицем. Девчонка-то, ой-е-ей, пудиков на шесть. Такую…» И так далее. Смех, потеха. И если не подчиниться общему духу коллективизма, если не научиться понимать шутку, сказанную от души, неладно тебе будет. Умей сам отшутиться, но лезь, как это обычно называют, в бутылку. Пропадешь. И сам их всех, шутников этих, возненавидишь, и они начнут рассматривать тебя как полное ничтожество.

Общаясь с заводскими людьми, с отзывчивыми, добрыми заводскими девчатами, Феликс вспоминал рассказы отца и его друзей о годах войны, о фронте. Перед ним вставали такие вот, молодые и старые, одетые в те времена в гимнастерки, в шинели и ватники, мужчины и женщины, и совсем парнишки, совсем девчонки, — в землянках, в траншеях, в атаках, в походах, и ему до предела ясным становилось, почему они победили, почему выиграли войну. Если такая вот девчонка в ходе боя могла вытащить из-под огня на своей совсем не богатырской спине десяток раненых, если такой паренек мог с ходу броситься на амбразуру дота и собою перекрыть пулевой поток, то как же иначе? Как не победить? Многое становилось понятным Феликсу по мере того, как углублялся он в жизнь завода. Главное, что он понял, основа всего в стране — это они, беззаветные труженики, а не те путаники — и от искусства и от хозяйствования, голос которых, к сожалению, часто слышится чаще и громче, чем голос людей, честно, без шума и треска, делающих свое трудовое дело. Если бы заводской голос звучал почаще да погромче, путаникам не было бы такого простора.

— Ладно, — сказал он в конце этого очередного диспута в бытовке. — Не ручаюсь. Может быть, родственничек откажется от встречи. Но попробую ее устроить, поговорю с ним.

Был темный мартовский вечер, слегка морозило, падал снежок. Феликс не спеша шел от станции метро к своему дому. Обычно ходу здесь было минут семь-восемь, и он нарочно замедлял шаги, чтобы подышать воздухом, который уже нес в себе запахи весны.

Заблямкал колокол церковки на углу его улицы, распахнулась церковная дверь, и из нее вместе с клубами дымного парного воздуха, пахнувшего свечами, ладаном и потом, повалила толпа богомольцев и богомолок. Кончилась вечерняя служба.

Феликс разглядывал старушек, преградивших ему путь, шаркающих старичков. Внезапно чья-то рука коснулась его руки.

— Это вы? Удивительно! — Перед ним стояла зеленоглазая Ия. — Неужели тоже были в церкви?

— А как же! Это же наша придворная церквуха. Перед сном бью поклоны.

— Шутите. А я и в самом деле там была. — Она указала перчаткой на распахнутую дверь.

— На какой же предмет? Дабы отрешиться от действительности? — Феликс вспомнил иконы на стене ее комнаты.

— Нет, напротив… Чего мы тут стоим, мешаем движению. Может быть, пройдемся? У вас есть время?

— Некоторое.

— Ах, да, я должна бы не забывать: вы рано встаете. Ну, несколько минуток. — Они завернули за угол. — Да, так я говорю, — продолжала Ия, — совсем, говорю, напротив. Не для отрешения от действительности хочется зайти сюда иной раз, а чтобы лучше понять ее, действительность. Почему, зачем идут люди в церковь? Неужели в наше время, время такого развития наук, можно всерьез верить в бога, в некое высшее начало? Да еще и в такое, по образу и подобию которого создан человек. С ногами, руками, с бородой, в кем-то сшитых одеждах. Прихожу вот сюда и что вижу? Бьют перед, иконами поклоны, истово осеняют себя крестом, шепчут слова молитв.

— Все?

— Конечно, не все. Иные просто стоят, как овцы, без всякой мысли в глазах.

Они шли и шли, шли по набережной реки Москвы, мимо Кремлевской стены, по Каменному мосту— и оказались в конце концов перед воротами того дома, в котором, как запомнилось Феликсу, жила Ия.

— По чашечке кофе? — предложила она. — Он не был вам тогда очень противным? Я же придумала, что умею его как-то особенно готовить. Еще и по-турецки. А делаю, как и все: тяп-ляп, и готово.

— Значит, солгали? А утверждали, что всегда говорите только правду, потому что лгать хлопотно.

— А разве не хлопотно? Вот теперь я должна крутиться, объяснять вам, почему тогда сделала так, зачем прихвастнула. Выдумаю чушь, вы ей все равно не поверите… А в общем-то и это я солгала: что никогда не лгу. Бывает, что не солгать просто нельзя. Кстати, все искусство — тоже ведь ложь. Но хорошо, красиво преподнесенная.

— Что вы, что вы, Ия! — запротестовал Феликс. — Это уж совсем…

— Абсолютно точно — ложь. Хотя все жрецы искусства очень громко выражают свою верноподданность правде, но изо всех сил клеймят именно ее, правду. «Фотография!» — кричат они в таком случае. Ну, а что может быть правдивее фотографии? Нет, тут дело темное, и трудно понять, почему в одних случаях заведомую ложь называют правдой, а в других подлинную правду объявляют ложью. Так как же насчет кофе?

Они зашли во двор, поднялись по лестнице, в руках Ии зазвенели ключи. Снова была эта неуютная, угрюмая комната со столом и стульями, у которых ножовкой укоротили ножки, с провалившейся до пола тахтой. Только на этот раз Феликс более внимательно всмотрелся в иконы Ии, пока она готовила кофе. Одна из икон, большая, почерневшая, старая, была поделена ее мастером на несколько клеток, в каждой из которых мастер разрабатывал особый сюжет. Кого-то жгли, пытали, возносили на небо.

— Что-то вроде чистилища, — сказала Ия, видя, что Феликс засмотрелся на икону. — Подарил мне один поклонник… Он сказал, что я принадлежу к такому типу женщин, — продолжала она, защелкивая дверь комнаты на французский замок, — которые должны обретаться в мире нездешнем — в скитах и монастырских кельях, среди икон и лампад.

— И что ваши пальцы должны пахнуть ладаном?

— Примерно. Вам сколько кусков сахара?

— Сам положу, спасибо.

— Боитесь моих пальцев? Не любите запаха ладана? — Она с вызовом положила свою руку на его руку и смотрела прямо в его глаза с усмешливой смелостью. — Вы, может быть, святой?

— Да, святой, — не без резкости ответил Феликс, раздражаясь от того, что незримый, но отчетливый верх над ним берет в разговоре эта излишне смелая особа.

— Святой! Как чудесно! — сказала она. — И вы навсегда отрешились от грешного мира?

— Ни от чего я не отрешался. Просто звук защелкиваемого замка я принимаю за то,