Виктор Попов - Закон-тайга

Элька, по-прежнему задрав голову, машет рукой и что-то кричит. В размеренном рокоте, заполнившем нашу долину, я не разбираю, что. Полощутся на ветру кусты тальника, волнуется, припадает к земле трава, и хотя ветер еще до нас не дошел, я мысленно ощущаю его прикосновение и слежу, слежу за набегающей водяной рябью. Вот рябь доходит до меня, и тела касается едва ощутимый холодок, а за рябью идет нарастающая волна, и вокруг меня все остывает, будто кто-то заслоняет ясное солнышко. Я подношу ладошку к глазам и смотрю на вертолет. В марках этих машин я не разбираюсь, но та, что над нами, совсем не из гигантов. За стеклянным ее лбищем я вижу двоих, и кроме там, наверное, поместиться некому, потому что чуть дальше располагается ось большого винта. На тощем вертолетьем хвосте отчаянно крутится маленький винтик. Напоминает он мне этакого усердного лизоблюда, который, попав в полосу зрения большого начальства, становится не в меру старательным и расторопным.

Пролетела машина, ушла за скалы. Поднялась трава, угомонились кусты, вода остепенилась и приосанилась. Снова вокруг меня тепло и естественно. Вроде миг назад никто и не вмешивался в природное торжество. А Элька растерянно смотрит вслед промелькнувшей цивилизации, и руки ее безвольно висят вдоль тела. Мне хочется подтрунить над ней, но глубиной души я понимаю, что ей это будет очень неприятно, и вместо шутки говорю сочувственно:

— Я понимаю тебя, Элька. Очень обидно, когда ждешь внимания, а оказывается, что все о тебе забыли и никому ты вроде не нужен.

Элька кивает головой и задумчиво говорит:

— Верно, Аркашик, это здорово обидно. — И тут же вытягивает шею. — Он обратно летит!

На лице ее восторг, ожидание и еще что-то, что я понимаю, но объяснить не могу. Наверное, это благодарность людям, которые в сути своей все-таки добры и отзывчивы, хотя иногда и кажется иное.

Теперь уже ясно, что вертолет летит к нам, и поэтому я, как само собой разумеющееся, воспринимаю его снижение и, помогая Эльке, усиленно тычу пальцем в местечко, которое мне представляется наиболее ровным и пригодным для посадки. Летающий бычок останавливает полет как раз над этой площадкой, зависает на несколько секунд неподвижно, будто не решается расстаться с воздухом, потом вздрагивает и медленно-медленно снижается. Четырьмя своими лапами он вцепляется в землю уверенно и надежно. Некоторое время несоразмерно огромные лопасти ротора борются с воздухом, потом заметно слабеют и наконец обвисают безжизненно, как изогнутая ветром трава. Бросая мне в лицо солнечные зайчики, раскрывается застекленная дверца, и на землю спускаются двое. Оба в форме. Один летчик. А вот другой мне непонятен. Моряк не моряк, речник не речник. Фуражка вроде бы и с «крабом», но облика водника как-то не чувствуется. Осанка не та, хотя и болтается у него на груди бинокль, а через плечо перекинута планшетка.

Элька уже около прилетевших и, в грош не ставя наше экспедиционное достоинство, взахлеб тараторит:

— Ой же, как здорово, что вы прилетели! Вы к нам от кого? От Городошникова. Это хорошо, что нас не забывают!

— Никто не забыт, ничто не забыто, — загадочно отвечает тот, что с «крабом», и моментально изменяет интонацию на требовательную. — Туристы? Откуда? Рыбки захотелось, да?

Элька опешила и переводит огромные свои глаза с «краба» на пилота, с пилота на «краба». Пилот откровенно оценивающе смотрит на Эльку, а «краб» наседает:

— Кто такие? Откуда? Ясно — нет?

— Так вы не от Городошникова? — растерянно спрашивает Элька и обращается ко мне: — Аркаша, они не от Городошникова.

Я встряхиваю головой, закидываю назад мокрые волосы, ищу в уме подобающий моменту солидный вопрос, но найти не успеваю. Вмешивается шеф. Я не заметил, как он и Матвей появились рядом с Элькой. Видимо, они слышали разговор, потому что шеф холодно спрашивает:

— В чем дело, что здесь происходит?

— Кто такие?.. — чувствуя в шефе главную фигуру, «краб» еще более суровеет. — Откуда?

— Простите, это я вас опрашиваю: кто вы и откуда?

— С неба, — простодушно вмешивается Матвей. — Летели, летели и — сели. Сидели, сидели, нас съели…

— Матвей Васильевич, — укоризненно говорит шеф и выжидающе смотрит на «краба».

— Шибко грамотные, — «краб» барабанит пальцами по планшетке и говорит веско: — Районный инспектор рыбоохраны Щукин.

Матвей хмыкает, порывается, видимо, обыграть фамилию инспектора, но шеф его опережает, представляется официально:

— Начальник геоботанической экспедиции Стрельников.

Щукин некоторое время молчит, видимо соображает, что эта за штука такая — геоботаническая экспедиция и насколько высок чин ее начальника. Вероятно, в его представлении чин выглядит достаточно высоким, потому что морщины на лице у него разглаживаются и оно оказывается круглым и добродушным.

— Выходит, вы по травяной части, не по рыбной.

— По рыбной — ихтиологи.

— Кому ихтиологи, а мне — браконьеры.

— Ну что вы, это совсем не одно и то же. Ихтиологи — ученые, их забота…

— Ково там, — Щукин досадливо машет рукой… — Сколь понимаю, ни один из самых переученных от нельмушки не откажется.

— Какой нельмушки?

…Щукин охотно объясняет. Чуть ли не целую лекцию читает нам Щукин. Из нее мы узнаем, что нельмушка — это нельма, рыба из семейства лососевых. Старые рыбаки и по сей день называют ее царской рыбой. Вкусна нельма необычайно, но, ясное же дело, про вкус словами не расскажешь; чтобы его почувствовать, надо попробовать. При этих словах Щукин покачал в воздухе кружкой и строго поглядел на каждого из нас…

Да, я совсем забыл пояснить, что объяснение это мы выслушиваем более чем в мирной — в дружеской даже обстановке. Когда Щукин сокрушенно пожаловался на свою должность, которая в каждом, оказавшемся на берегу Чулоя, заставляет видеть браконьера, шеф сочувственно закивал: о, конечно, кто-кто, а он-то понимает, что такое ответственность и как она сказывается на людском характере. Щукин расчувствовался и обратился к пилоту:

— Михалыч, слушай, хорошие люди попались. Посидим с хорошими людьми? Нам с тобой не к спеху?

Михалыч, который почему-то из всех нас выделил Эльку (по крайней мере, он поглядывал на нее то искоса, а то и напрямик), для виду упомянул о начальстве, но взглянул опять-таки на Эльку, пощипал себя за верхнюю губу и тут же галантно добавил:

— Если, конечно, дама возражать не будет…

Дама не возразила.

У Щукина «где-то затерялась» бутылка спирта, у шефа (подумать только — у В. П.!) — бутылка «Двина». Обе пропажи быстро нашлись, и вот мы сидим и слушаем лекцию о нельме.

Щукин в ударе. Не часто, видимо, ему приходится мирно беседовать, сидя на берегу.

— Говорят (врут, нет — не знаю), нашу обскую нельму царю возили. На лошадях обозами ходили. В одной, передней бочке нельма, а позади — бочки с обской водой. Чтобы, выходит, свеженькой на царский стол рыба попадала. Повывели нынче нельму. Поставили в Новосибирске ГЭС, закрыли рыбе ход на нерестилища, редко теперь нельмушку в Оби встретишь. Да и та, которая ниже Барнаула, насквозь керосином провоняла. Рассказывают, когда космонавт приезжал, хотели его нельмой угостить, а после радовались, что он уехал, не дождавшись. Которую поймали, есть нельзя было — голимый керосин. На Катуни да на Чулое местные стада реденькие, но еще сохраняются. Думают за счет их промыслы восстановить… Хватились… — Щукин протянул пустую кружку Матвею, который священнодействовал над спиртом. — Девке-то, девке, налей, пусть разговеется.

— Воспримешь, Эльвира?

— Я не пью спирт, я же говорила.

— Не пьет телеграфный столб. Ясно — нет? У него чашки донышками кверху. Нальешь — не обнесешь. Ясно — нет? — Щукин маленько охмелел и чувствовал себя центром компании. Поэтому говорил категорично.

— А коньяк?

— Чуточку если, за компанию. Вениамин Петрович, Валентин Михайлович, со мной, понемножечку.

— Коньяк — это концентрация солнца. Эльвира Федоровна, вашу рюмку… Какое кощунство: я берег бутылку «Двина» столько времени только для того, чтобы пить его из кружки. Понимаете: коньяк из кружки. А вообще-то, все гениальное — просто.

Элька чокнулась с шефом, потянулась кружкой к кружке пилота. Валентин Михайлович (лет Валентину Михайловичу не больше двадцати трех — двадцати четырех) чокнулся, но кружку отставил.

— Это как же так? — Элька сделала губы бантиком.

— Работа.

— Ну ради меня. Самую крошечку…

В Эльке проснулся чертик.

— Ему нельзя. Понимаете, Эльвира Федоровна, человек на работе. — Вениамин Петрович отставил кружку пилота, тот улыбнулся и сказал серьезно:

— Не потому, что на работе. Когда я летаю — я летаю, а не работаю. Для меня это выше, чем работа.

— Тем более, — удовлетворенно сказал шеф.