Варткес Тевекелян - За Москвою-рекой. Книга 1

Появилась Наташа. Она успела причесаться, надеть лиловое шелковое платье, которое было ей очень к лицу. Худенькая, с тонкой талией, она больше походила на подростка, чем на девушку-студентку.

— Наконец-то, Сережа, вы вспомнили нас! Нехорошо забывать друзей…

— Ох, Наташа, так много всяких дел, что дышать некогда! Брат, наверно, рассказывал вам, чем мы занимаемся?

— Он вообще перестал разговаривать со мной. Если и скажет слово, то или о новой красильной барке, о сукновальных машинах, или о реконструкции цеха. Неужели и вы будете таким же сухарем, как Николай?

— Что ты! Сергей Полетов другой — он в свободное от работы время ведет философские диспуты, играет на балалайке и пишет лирические стихи! Однако соловья баснями не кормят, я голоден, как волк, Сережа тоже. Садитесь за стол! — Николай Николаевич наполнил рюмки и, подняв свою, предложил: — Выпьем за беспокойных людей.

Он пил редко, поэтому быстро захмелел, шутил, подтрунивал над сестрой.

— В этом платье ты, Наталья, просто красавица! Я всегда с ужасом думаю: что будет со мной, когда ты выйдешь замуж? По всей вероятности, мне, закоренелому холостяку, придется прозябать в одиночестве…

— А Забелина? — смеясь, спросила Наташа.

Сергей удивленно поднял глаза. Ему и в голову не приходило, что Анна Дмитриевна нравится Никитину.

— Забелина? О, она замечательная женщина, но… — Никитин вздохнул и после короткой паузы добавил — Наш Власов — уж на что серьезный человек — и тот, увидев Анну Дмитриевну в конструкторском, не мог оторвать от нее восторженного взгляда. Я даже приревновал… Ладно, лучше давайте выпьем!

Сергей смотрел на Наташу и думал:

«Она чудесная девушка, хороший товарищ. Николай Николаевич правду сказал — она всегда бывает рада мне… Если говорить по совести, то Наташа как человек лучше Милочки — сердечнее, мягче, а вот душа почему-то к ней не лежит… Отчего так бывает: знаешь, что девушка хитрит с тобой, ведет себя неискренне, а все же тянешься к ней?.. А рядом другая, хорошая, красивая, а сердца твоего не затрагивает… Знать бы, что делает сейчас Милочка… Неужели совсем забыла меня? Наверно, забыла, — что я ей? Как ее мать, она ищет положения, удобства в жизни, а не друга. Это уж материнское воспитание…»

Ему стало грустно, но он пересилил себя, улыбнулся и поднял рюмку.

— За ваше здоровье, Наташа!..

Глава девятая

Накануне технического совещания Власов решил подробно познакомить секретаря партийной организации комбината Морозову с проектом Никитина и с ее помощью пригласить партийный актив. Он позвонил ей и спустился в партком.

Это была уже не первая попытка со стороны Власова поговорить с Зинаидой Александровной, заинтересовать ее предстоящей большой работой, и если не удастся увлечь ее своими замыслами, то хотя бы заручиться поддержкой партийной организации. Но напрасно — Морозова, полная, невысокого роста, лет сорока женщина, выслушивала его совершенно бесстрастно и всегда отделывалась пустыми фразами: «Нужно обсудить, посоветоваться». Власов в душе злился и, глядя на ее круглое равнодушное лицо, делал над собой усилие, чтобы не сказать ей резкости.

Сегодня, излагая план реконструкции красильно-отделочного цеха фабрики, Власов увлекся, забыл свои прошлые обиды на Морозову, хвалил Никитина, Полетова и стал рассказывать о тех перспективах, которые ожидают комбинат в недалеком будущем.

— Понимаете, в данном случае мы имеем дело не с рядовым рационализаторским предложением! Если хотите, это целый переворот, техническая революция в красильном деле. До нас еще никто не пытался механизировать процесс крашения, считая его святая святых. Зинаида Александровна, по-моему, партийная организация обязана подхватить замечательнейшую инициативу наших новаторов — инженера Никитина и поммастера Полетова, обеспечить им всяческую поддержку, — горячо заключил он.

— Скажите, Алексей Федорович, если это, как вы утверждаете, действительно такой уж важный вопрос, то почему вы вынесли его на техническое совещание без предварительного обсуждения на парткоме? — спросила молчавшая до сих пор Морозова.

Власов в первую минуту даже не нашелся что ответить.

— Полагаю, что члены парткома тоже будут на совещании! Какая разница, где они выслушают доклад Никитина? — сказал он.

— Большая разница!..

— В таком случае созовите партком сегодня или завтра утром — я с удовольствием изложу основное содержание проекта Никитина. Но будет лучше, если после технического совещания мы проведем собрание партийно-хозяйственного актива комбината для широкого его обсуждения.

Морозова побарабанила пальцами по столу и ответила:

— Хорошо, я посоветуюсь с инструктором райкома.

— При чем тут инструктор?! — воскликнул Власов. У него было такое ощущение, словно его окатили ушатом холодной воды. — Я понимаю — пригласить работников райкома на нашу конференцию, но советоваться с инструктором? — Он отвел глаза, чтобы не встретиться с холодным и недоверчивым взглядом Морозовой.

Власов встал, он утратил всякий интерес к беседе.

«Не человек, а ледышка! Разве я против привлечения райкома? Хорошо, если бы она сумела доказать райкому целесообразность всех этих дел, заручиться его поддержкой. Но для нее главное — во избежание возможных ошибок и ответственности согласовать с кем следует вопрос, получить санкцию. Тогда она будет смело придерживаться определенной позиции! Не понимаю — как можно так работать?» — рассуждал рассерженный Власов, проходя по двору.

Около котельной он встретился со старым коммунистом, мастером Зазроевым, и у него мелькнула мысль: не поговорить ли со стариком?

— Здравствуйте, Харлампий Иванович. Куда путь держите? — спросил Власов, пожимая мастеру руку.

— Да вот заходил в цех, к секретарю ячейки, платить взносы. — Зазроев по старинке называл партийную организацию ячейкой. — Секретарь работает в утреннюю смену, а мне нынче в ночь.

— Если не очень спешите, зайдите ко мне, побеседуем, — предложил Власов и повел мастера к себе в кабинет.

Харлампий Иванович Зазроев был старейшим работником комбината и пользовался у рабочих большим уважением. Старики помнили его как одного из организаторов стачки на фабрике в 1905 году. В семнадцатом, в дни октябрьских боев в Москве, многие рабочие сражались в его отряде с юнкерами, брали Кремль. Всю гражданскую войну Зазроев провел на фронтах и вернулся на фабрику только в двадцать первом году.

Прошли годы, Харлампий Иванович состарился, поседел, лицо его избороздили глубокие морщины. Правительство назначило заслуженному ветерану революции персональную пенсию, однако он не ушел с комбината и продолжал по-прежнему работать сменным мастером.

— Скажите, Харлампий Иванович, что за человек Морозова? — спросил без обиняков Власов, усаживая старика в кресло.

Тот помедлил с ответом, достал из кармана пачку «Памира» и, прежде чем закурить, долго мял сигарету толстыми пальцами.

— Как вам сказать… — начал он. — В общем, Морозова, по-моему, женщина безвредная, но и пользы большой от нее тоже нет. — Он умолк и взглянул на Власова поверх очков. — Не скажете ли мне, по какой надобности вы решили расспросить про нее?

— Да вот уж три месяца приглядываюсь к ней, стараюсь определить, что она за человек, — и не могу. Сами понимаете, трудно работать с тем, кого не раскусил, — ответил Власов.

— И не скоро раскусите. Есть люди, про которых говорят: «Ни богу свечка, ни черту кочерга». Морозова пришла к нам на комбинат года четыре назад. Из горкома рекомендовали, избрали ее секретарем. Работать она начала вяло, с оглядкой. На первых порах народ решил, что новый секретарь присматривается, изучает людей, а потом развернется, покажет себя. Время шло, но она так себя и не показала. Люди ко всему привыкают, привыкли и к ней, — думали, может, так лучше. Пусть, мол, работает себе товарищ на здоровье, человек она тихий, безвредный, стало быть, и жить с нею можно спокойнее…

Зазроев усмехнулся и вздохнул.

— Есть, есть еще у нас любители спокойной жизни!.. А Морозова что ж, как раз им по вкусу! Говорят, она окончила какую-то промышленную академию, работала начальником цеха на небольшой фабрике. Но в нашем деле она плохо разбирается, точнее — вовсе не разбирается, потому и плывет по течению. Ладно, этот грех мы бы ей простили, незнание не позор. Но ты старайся, учись, а главное — людьми занимайся, воспитывай их. На фабрике семьдесят процентов, если не больше, женщин, у многих мужья и сыновья погибли на фронте, на руках у них детишки. Обойди квартиры, узнай, как живут рабочие, большевистским словом поддержи в них дух бодрости. Вот на это Морозовой не хватило!

Не успел Зазроев выйти из кабинета, как позвонили из проходной и сообщили, что на комбинат прибыл начальник главка Василий Петрович Толстяков и направился в приготовительный цех.