Младшая сестра - Лев Маркович Вайсенберг

душной палате. Тихий стон останавливает ее, она склоняется над раненым. Он появился здесь день-два назад, фамилия его — Ахмедов. Смуглое лицо, нос с горбинкой. Может быть, земляк?

Она обратилась к нему по-азербайджански, по оказалось, что Самих Ахмедов — узбек, из Ташкента. Они разговорились, и она спросила, приходилось ли ему видеть на сцене актрису Халиму-ханум?

— Халиму-ханум! — воскликнул Самих Ахмедов, словно услышал имя близкого человека. — Да и кто ж у нас в Узбекистане не знает Халиму-ханум? Замечательная актриса, смелая женщина!

Забыв о боли в руке, упрятанной в лубок, Самих рассказал, с каким трудом, с какой опасностью для жизни пробивали себе путь на сцену первые актрисы-узбечки. Но все это — позади!

Баджи слушала и одобрительно кивала: она-то хорошо знала все это из уст Халимы, да и ей самой привелось пережить кое-что в таком роде. Но она не прерывала Самиха: ей было приятно, что молодой солдат с уважением отзывается о мужестве и талантах узбекских актрис, о ее подруге Халиме.

— А вы что, с Халимой-ханум знакомы? — спросил Самих, почувствовав, что Баджи заговорила о ней неспроста.

— Переходя реку, спинами столкнулись! — шутливо ответила она, умалчивая правду.

Детство и юность ее прошли в среде людей тяжелого физического труда, и ей иной раз казалось, что в профессии актрисы есть нечто праздное, быть может даже, барское. И это — невзирая на многие часы каждодневного упорного и нервного труда актрисы!

В углу палаты лежал раненый по фамилии Багдасарян. У него был тяжелый осколочный перелом обеих голеней, и врачи опасались, что он останется калекой. Больной лежал молча, неподвижно, натянув одеяло до глаз. Зачем ему знать, что она — актриса?

Рядом с Багдасаряном лежал раненый с забинтованной головой — Клюшкин, по профессии шофер. Человек он был веселый, язык у него был острый, не знающий полутонов и не всегда ласкающий слух, особенно женский. Он любил вести разговоры об интеллигенции, делил ее на «научную» и «вшивую».

— Научный никогда не сидит в машине на переднем сиденье, потому что ему некогда болтать с нашим братом шоферней. А вшивый — тот обязательно сядет рядом с шофером, для показу: смотри, мол, какой я демократ! — разглагольствовал Клюшкин. — Вшивый ходит в шляпе, в бостоновом костюме, а сморкается в кулак.

Теперь, когда Баджи вспоминает Клюшкина, она не может не улыбнуться, прощает ему его грубость. Но тогда… Кто знает, к какой категории он бы ее причислил? Ему-то уж совсем не к чему было знать, что она актриса!..

Слабый голос раненого жалобно просил:

— Сестра, у меня повязка ослабла…

Она спешила на помощь. Она была неопытна, но руки у нее были, как сказал доктор Королев, неглупые.

То и дело слышалось:

— Сестрица… Пить…

Она подносила кружку с жидким морсом к губам раненого.

— Сестрица Баджи, нельзя ли газетку принести?

Можно, конечно, можно!

В такие минуты она забывала о своей профессии, ей хотелось одного: быть для них настоящей сестрой…

Однажды после утреннего обхода доктор Королев задержал ее.

— Наши больные что-то заскучали нынче… — озабоченно начал он, не глядя на нее.

Где-то неподалеку ухнул снаряд, и она ответила:

— Есть от чего…

Да, воздушные налеты продолжались, артиллерийский обстрел день ото дня становился сильней. Нормы хлеба и продуктов снижались в третий раз. Нерадостны были и вести с фронта — немцы заняли Киев, Одессу, вышли на подступы к Москве.

— Надо бы наших молодцов развлечь… — продолжал Королев, не обращая внимания на новые глухие разрывы, на лампочку, ходившую из стороны в сторону как маятник.

— Хорошо бы!.. Но чем?

— Да мало ли чем? Кому, как не вам, знать это?

Что-то вроде упрека услышала она в этих словах: доктор, видно, вспомнил, что она — актриса. Возможно, он принял ее за оперную певицу?

— Вы подумаете и, конечно, найдете что-нибудь подходящее! — сказал он, и ей польстило, что он так уверен в ней.

— Я найду! — решительно ответила она.

Легко было сболтнуть: я найду! Куда трудней оказалось найти что-то подходящее. Может быть, стихи? Когда-то на выпускном вечере, ободренная Сашей и друзьями, она решилась прочесть по-русски стихи Пушкина, и даже сам Виктор Иванович похвалил ее…

В многолюдной душной палате выступать было трудно, к тому же ее смущал азербайджанский акцент.

Но мало-помалу она убеждалась, что изможденные лица раненых оживляются. В дверях то и дело появлялись ходячие больные из соседних палат, слышался шепот, одобрительный смысл которого ей, актрисе, был понятен. И она приободрилась.

Она прочитала отрывок из «Кавказского пленника» — тот, который читала на выпускном вечере в техникуме. Ее поощрили дружными аплодисментами, и она рискнула прочесть и из «Медного всадника». Но этим исчерпывался весь ее скромный репертуар на русском языке! А как быть дальше? Она оглядела лица слушателей и поняла: им понравилось, они ждут. Даже печальные глаза Багдасаряна, обычно устремленные куда-то в потолок, сейчас смотрели на нее с ожиданием.

И тогда она запела:

Как чинара стройна…

Никогда не считала она себя певицей, а эту простую армянскую песню она не пела уже много лет. Сначала голос ее звучал робко, слабо, но потом окреп, стал звонким.

— Сестрица, откуда вы знаете эту песню?.. — донесся до нее хриплый шепот из угла палаты, когда смолкли аплодисменты.

Она подошла к койке Багдасаряна, ответила ему, что в Баку есть у нее друзья армяне. Чудесные люди! Арам Христофорович — заслуженный нефтяник. Его жена Розанна — душа-человек. Их дочери — Сатеник и Кнарик. И вот старшая, Сатеник, научила ее этой песне.

— Хорошая песня! — сказал Багдасарян.

— Сато — моя невестка, жена моего брата, — сказала она тогда, обрадованная, что Багдасарян наконец заговорил. Казалось, песня родной Армении вдохнула в него жизнь.

— Хорошие люди охотно поют песни всех народов… — сказал он. — Вы, сестра, наверно, слыхали о поэте Саят-Нова? Он сочинял песни на трех языках — на родном армянском, на грузинском и азербайджанском.

Она почувствовала, что эта тема близка ему, и сказала:

— Азербайджанский поэт Физули говорил: если знаешь один язык, ты — один человек; знаешь два — дна человека.

— Выходит тогда, что Саят-Нова — много людей: ведь он владел многими языками!

Оказалось, что угрюмый Багдасарян умеет шутить!..

— А ты, Багдасарян, что ж не споешь нам эти песни? — неожиданно вмешался Клюшкин.

— У меня — как в пословице: песен знаю много, а петь не умею! — ответил Багдасарян.

— Так чего ж ты про своего салат-дрова зря распространяешься?

Возникла пауза. Казалось, Багдасарян вновь надолго замолчит. Ах, как разозлилась она в тот момент на Клюшкина!

— Скажите, Багдасарян,