Александр Поповский - Повесть о несодеянном преступлении. Повесть о жизни и смерти. Профессор Студенцов

Речь Евгении Михайловны была прервана появлением Ардалиона Петровича. Он вначале высунул голову в дверь, некоторое время помедлил и вошел.

— Ах, это ты, — весело произнес он, — а я все думал, кому это моя жена душу свою выкладывает и, к слову сказать, меня с грязью смешивает. А ты, Семен, мне нужен, есть дельце к тебе.

Евгения Михайловна взглядом удержала Лозовского на месте.

— Погоди немного… кончим наш разговор… — Семен Семенович пришел уже в себя от неожиданности. Спокойствие Евгении Михайловны придало ему уверенность, а речь Ардалиона Петровича, одинаково неуважительная к ним обоим, покоробила его. — Я занят, — холодно добавил он, — освобожусь — зайду.

Пузырев почему–то потянул себя за ухо, провел рукой по подбородку и после короткого раздумья махнул рукой:

— Охота тебе пустяками заниматься, всякие небылицы выслушивать. Мне понравились твои слова: «Говори правду в лицо и не отплевывайся за глаза…» — Подтвердив, таким образом, подозрения Лозовского, что их разговор подслушан, Пузырев настойчиво повторил: — Заходи же, я жду… На ловца, говорят, и зверь бежит.

Развязный тон и бесстыдное признание рассердили Семена Семеновича.

— На ловца, говоришь, и зверь бежит, а ведь волк не охотится у своего логова…

— Нет, нет, ты мне нужен, — сделал он вид, что не расслышал колкости Лозовского.

— А вот ты мне не нужен, нисколько не нужен, — выпрямляясь во весь рост и окидывая Пузырева неприязненным взглядом, холодно произнес Семен Семенович.

— Ну, ну, глупости, заходи, — сопровождая свою речь снисходительным смешком, он взглядом пригласил Евгению Михайловну образумить задиру. — Ты видел Злочевского?

Лозовский вспомнил, что видел его на собрании, и подтвердил.

— Тем лучше, заходи, не пожалеешь.

— Ты мешаешь нам, — вмешалась Евгения Михайловна, — Семен Семенович занят сейчас.

После ухода Пузырева прерванная беседа не скоро наладилась. Евгения Михайловна вначале хотела передать свой разговор со Злочевским, но затем передумала, пусть лучше узнает от Ардалиона Петровича.

— Вы хотели мне что–то сказать, — чутьем угадал Лозовский.

— Нет, нет, это я так… Мне припомнилось нечто совершенно постороннее… Даже непонятно, почему вдруг… Я когда–то запечатлела в своем дневнике воображаемое обращение к себе же. «Ты напоминаешь мне тополь, — записала я, — возвышающийся где–то в горах. Могучая крона и крепкие ветви простираются к небу, тянутся свободно и гордо, ни ветру, ни молнии их не сокрушить. Таким выглядит тополь лишь снизу, сверху глазам представляется другое. Две скалы охраняют его от невзгод — одна от студеного севера, а другая от стихий небес…» Вся моя жизнь прошла под опекой, без опыта и знаний жизни, всегда под чьим–нибудь крылом… И сейчас у меня два сильных защитника, два могучих утеса, готовых обрушиться друг на друга, схоронив меня под собой… Трудно мне между вами, тягостно жить в мучительной тревоге за судьбу одного и ненавидеть другого только за то, что его взгляды не совпадают с моими. Временами во мне вскипает обида на собственную щепетильность, на нравственную чувствительность, рассорившую меня с моим душевным благополучием и чувством кажущейся любви.

9

В кабинете Пузырева Лозовский был всего лишь два раза после возвращения из Сибири. Запомнились массивный книжный шкаф с резными колонками и причудливой верхушкой, изображающей орла и его подругу — орлицу; аккуратно расставленные книги в добротных переплетах и с перечнем их на листке, прикрепленном к нижней полке; дубовый письменный стол на тумбах, обитый зеленым сукном, блистающий порядком и чистотой; картины в дорогих рамах на оклеенных дорогими обоями стенах. Единственно новым в кабинете были длинные ряды портретов ученых, развешанные без рамок под потолком. На каждой фотографии значилось имя, фамилия и национальность.

Семен Семенович мельком взглянул на галерею портретов. Этого было достаточно, чтобы Ардалион Петрович загадочно поджал губы и поднял указательный палец кверху. На его языке это означало: «Внимание!» Гость принял к сведению предупреждение хозяина и задержал саой взгляд на отдельных фотографиях.

Ардалион Петрович встретил Лозовского сияющей улыбкой и крепким рукопожатием. За этими знаками внимания следовали другие: дружеские хлопки по плечу к несколько щелчков пальцами в воздухе. Хозяин был едет, как говорят, с иголочки, во все новое: на нем был длинный матово–серого цвета пиджак, сшитый по последней моде, с большими накладными карманами и хлястиком на талии; коротковатые брюки из того же материала, суженные книзу, темная шелковая сорочка с золотистыми пуговками и галстук, переливающийся всеми цветами радуги. Ярко–желтые туфли на высоких каблуках не возмещали ущерба, причиненного фигуре длиннополым пиджаком, — Ардалион Петрович казался в нем еще ниже ростом и более нескладным.

— Что, любопытно? — взглядом указывая на портреты, спросил Пузырев. — Угадай–ка, историк, что общего в судьбе этих людей?

Он заложил свои короткие руки назад и приплясывающей походкой прошелся по кабинету. Потоптавшись около Лозовского, довольный тем, что озадачил его и показал себя в выгодном свете, он многозначительно спросил:

— Все еще не сообразил? Могу подсказать. Тема: русские таланты — гордость нашей страны.

— Отечественные ученые? Да ведь все они здесь, за редким исключением, иностранцы.

— Вижу, не понял, так и быть, подскажу. Все это — сыны нашей земли, русские люди, ярлык чужой, душа наша… Нам, любителям истории, грех этого не знать. Начнем с тех, что справа, в первом ряду: физиолог Оскар Минковский и брат его математик Герман, прославленные люди, так называемые немцы, а родились и выросли в нашей Ковенской губернии… Чуть ниже — пятерка французов — помощники Пастера, заменившие его, все до одного наши: Мечников, Хавкин, Виноградский, Безредка и Вейнберг. Что ни имя — звезда, значатся иностранцами, а родились и жили в Одессе, в Петербурге… И отец кибернетики, Норберт Винер, — наш, и нобелевские лауреаты — создатель стрептоцида, отец антибиотики — Ваксман, и творец вакцины против полиомиелита Солк — по подданству американцы, а родились у нас… И третий нобелевский лауреат — Чейн, один из истинных создателей пенициллина, числится не то итальянцем, не то американцем, а на нашей земле родился и вырос…

Довольный собой и идеей, удачно забредшей ему в голову, он торжественно говорит о патриотическом долге историков выявить русские таланты, где бы они ни находились.

В этой, казалось, невинной болтовне было все для того, чтобы и себя показать и уязвить самолюбие другого. Пусть знает Семен Семенович, что Пузырев и над современностью и над прошлым задумывается, не сидит, как другие, сложа руки…

— Что ж ты не похвалишь меня? Или коллекция не пришлась по нутру?

Вместо ответа Лозовский сдержанно спросил:

— Не за этим ли позвал ты меня? — Он отошел от развешанных портретов с чувством недовольства собой. Слишком сухо прозвучал его ответ, следовало бы ответить иначе. Чтобы смягчить неприятное впечатление, он поспешил добавить: — Люди мы несвободные, мне пора в больницу, и у тебя работы более чем достаточно.

— Совершенно верно, — согласился Ардалион Петрович, — уж чего–чего, а дел у меня до чертовой гибели. Самому надо кое о чем покумекать и других подучить, смену готовить.

— Посочувствуешь тебе. Нелегкий труд командовать чужими судьбами, — не удержался Лозовский от колкости, — должности и степени раздавать, таланты находить, превозносить одних, ронять других, а третьих упорно не замечать…

— Смену готовить не пустячок, — следуя своему правилу до поры до времени не замечать обиды, деловито продолжал Пузырев. — Все мы, как говорится, вот–вот окочуримся, а кафедры оставлять пока некому… Как хочешь, а некому.

Скорбь о грядущих судьбах науки и о ненадежности молодой смены настроила Лозозского на веселый лад, он подумал, что Ардалион Петрович в своем ханжестве переусердствовал, сам он отлично знает, что наука мало выиграла от его рождения и еще меньше проиграет от его смерти.

— Не следует предаваться гражданской скорби, — заметил Лозовский, — во все времена умирающие говорили: «Мы покидаем мир, который стоит на краю гибели», а мир, как ни странно, благоденствует по сей день.

— Что ж ты не сядешь? — вдруг вспомнил Пузырев. — Настоишься на обедне, садись.

К нежеланным посетителям и людям, неприятным ему, Ардалион Петрович практиковал двоякого рода наказания: он либо держал их по часу в приемной, либо подолгу вынуждал стоять в кабинете на ногах. Уже перед их уходом, как бы спохватившись, он для вида извинялся и предлагал им сесть.

— Ничего, я постою, — ответил на приглашение Семен Семенович, — поговорим о деле.