Петр Смычагин - Тихий гром. Книга четвертая

— Да чего ж ты дражнишь-то мине, как дитенка малого! Али силов уж лишилси?

— Есть еще силенки, батя! — отвечал Родион, ухватив веник двумя руками и хлеща им на полный замах.

— Во-во! Вот эт вот то самое! — похвалил дед. — Еще, еще! Пониже-то там…

От души парил ему сын и плечи, и спину, и ягодицы, и ноги. Листья с веника, между тем, облетели. Да еще сам Родион сосмыгивал их на ходу. И совершенно голые березовые прутья превратились в прекрасные розги. Фока испуганно примолк сперва. А потом, когда брызнула кровь и на мягких местах, и на спине — заверещал, как заяц в петле:.

— До смерти запорешь отца, разбойник!

— Ничего, батя. Эт чтоб ты Вальку не запорол, старый кобель! — И с еще большим остервенением свистели голые прутья, рассекая отмякшее, распаренное тело.

— Будя, будя! — взмолился несчастный Фока, извиваясь и подпрыгивая, как карась на горячей сковородке. Появились и на ногах кровавые струйки.

Озверев, Родион будто вымещал свою злость и за позор бегства от красных. Наконец обессилев, швырнул в угол полка обломанные кочерыжки, опустился на лавку и молвил устало:

— Ну вот и поквитались мы с тобой поколь, батя… Порисовал я там у тибе сзаду маленечко… Ну да лишний раз вспомнишь сына, как сноху лапать прицелишься. Бежи, посылай ее париться. Да веничек свежий пущай захватит.

Выбрался Фока в предбанник, с трудом натянул кальсоны, сунул в опорки ноги, накинул на голые плечи шубу. А тут и Валентина — вот она.

— Побанился, что ль, батюшка? Можно заходить?

— Веник захвати свежий под сараем сперва! — ответил свекор и двинулся на выход.

На морозце в потемках голову обнесло, попятился Фока. Валька мимо него мелькнула. Отступил назад, к углу сарая, присел на чурбак, мясо на котором рубили. Сидеть-то пока еще можно было, только жгло все тело крапивным огнем и временами в ранках постреливало.

— Вот старый дурак, — рассуждал он, — сам ведь под розги напросился… А в Родьке, видать, материна, кержачья кровь… Православный христианин такого, небось, не сделает.

Прохладно показалось. Шубу запахнул и поднялся. Остановясь против освещенного и незавешенного банного окна, вожделенно уставился в него Фока, словно прощаясь навеки с былыми благами. Тут заслышал он, сенная дверь пискнула, заторопился, шагнуть хотел, да за коровий мерзляк запнулся опорком и вытянулся во всю длину. Успела Проска увидеть все и запричитала:

— Ах, старый ты пес! Ведь уж не маячит совсем, а туда же — на молодуху голую пялится. Смертью ведь убьешься за один поглядок!

Поднялся дед и, молча минуя старуху, двинулся в избу. Сбросил у порога шубу и шапку и, сдернув с гвоздя свежий рушник, начал им обтираться. Голову, грудь вытер и по спине провел — красным сделался тканый холщовый рушник. Швырнул его на печь за занавеску и поспешил натянуть рубаху да сесть за стол спиною к простенку.

— Подавай мне чаю, старуха! — грозно распорядился Фока, едва бабка успела переступить порог.

А Проска, приметив разбитость и явную немощь деда, позволила себе пошутить:

— Фока́, Фока́, посиди пока: я курочку на яичко посажу, цыпленочек выведется. Как подрастет, зарублю его, ощиплю да тебе изжарю…

— Цыц, ведьма!

— Да уж погодил бы их из бани-то.

— Не стану я никого ждать! — закипятился дед и бросился к порогу за нагайкой.

Увидев со спины на белой нижней рубахе алые разводы, ахнула Проска и кое о чем догадалась:

— Ой, ба-атюшки, де-еда! Пот у тибе на рубахе-то красный отчегой-та… Ой-ой! Да ведь и подштанники-то все в кровище! — прослезилась она и бросилась за самоваром.

Сраженный ее жалостью, воротился дед на свое место, отлепил на спине рубаху, проворчал недовольно:

— Не твое это бабье дело. Подавай на стол!

Знатно перепало в тот памятный вечер и Валентине. Сперва попарила она мужа, пока на венике листья держались. А уж после того и он ее «попарил». Обломанный об деда веник успел до нее под полок бросить, чтоб не догадалась, какая предстоит ей баня…

В следующее утро, как и в предыдущее, висела в избе непродуваемая тягость. Поглядел, поглядел Родион на притихшее семейство, оделся и пошел поразведать, что слышно в станице, чего в будущем ожидать.

Помахивая заиндевелой головой, Ветерок всю дорогу шел хорошей, ровной рысью. Степка — на облучке, за кучера, Тимофей с Василием сзади сидят, покуривают. Обсудили они за дорогу, какие земли требовать станут, как говорить с атаманом. И, поскольку хутор их был в подчинении поселкового атамана, решили в первую очередь к нему обратиться.

Пока они по дальним краям скитались, атаманы тут новые объявились. А Степка знал их каждого в лицо и по имени-отчеству, так что и он не лишним оказался в той поездке.

Бродовская удивила мужиков какой-то приглушенностью, пустотой, редко где человек встретится. Только ближе к центру почаще стали попадаться прохожие и проезжие. А у коновязи возле правлений поселкового и станичного атаманов стояло десятка три оседланных лошадей, и толклись тут почему-то матросы — невидаль в здешних местах. Море за тыщи верст, а тут матросы, да еще конные, чудно!

Поставили тут же, у коновязи, Ветерка и направились в поселковое правление. А в это время на крыльцо станичного правления вывалило человек пять матросов.

— Ну как, — председатель хорош? — спросил один из них, коренастый.

— Хорош, — отозвался другой, — да на атамана больше похож.

— Так ведь порядок в станице, — снова сказал коренастый, направляясь к коновязи.

Войдя в правление, хуторские мужики поздоровались, и атаман тем же ответил.

— Зачем пожаловали? — спросил.

— С Лебедевского мы, — ответил Василий, проходя и без приглашения садясь на лавку, — об земле справиться приехали, Андрей Спиридонович.

— Что лебедевские вы, вижу, — и, показав на Степку, добавил атаман: — Это вон, кажись, Мирона Михалыча сынок. Небось, тоже скоро в солдаты запросится?

— Да нас уж и так четверо из одной семьи призывалось, — возразил Василий. — Отец его в городу послужил, брат старший — в лазарете, дядя — в действующей, а я семь лет казенный хлеб ел… Солдат у нас и без его много.

— А чего об земле справиться хотели?

— Так ведь декрет о земле обнародован, — включился Тимофей в разговор, — стало быть, решать этот вопрос надоть.

— О-о! Нет, мужики, не в моей это власти…

— Андрей Спиридонович! — хотел сказать что-то Степка, но атаман перебил его:

— Нет-нет. Мое дело — деревеньки да хутора, а земля-то ведь казачья. Тут вам только станичный атаман может ответить. Я не имею на то права.

— Пойдем, стало быть, к станичному, — объявил Тимофей.

— Дойдите, — облегченно поддакнул атаман. — Вот он тут, рядышком. Отчего не дойти?

Выйдя на крыльцо, Степка увидел, что вожжа у Ветерка свалилась с головки кошевы, и пошел подвязать вожжи. А мужики тоже остановились перекурить. Матросов и лошадей у коновязи поубавилось изрядно.

— Слышь, браток, — обратился один матрос к другому, — ты ведь с Черного моря, кажется?

— С Черного, — ответил щупленький морячок.

— Я — тоже. Адмирала Колчака не доводилось там повидать?

— Был он у нас на корабле, — с достоинством ответил щуплый. — Как вот тебя, видал.

— А вон посмотри туда. Не он ли это, к нам топает.

— И пра-авда! Гляди ты, какое сходство! Только этот помоложе вроде бы чуток и походка дерзкая какая-то.

Степка оглянулся в ту сторону, куда показывал матрос, и увидел есаула Смирных. Без погон, в коротком белом полушубке торопливо прошагал есаул в станичное правление.

— Ну, этот кобель и поговорить-то с атаманом не даст, — ворчал Степка, подходя к своим. — Других слов, кроме матерных, он и не знает, наверно.

— Был у нас такой, — сказал Тимофей, сунув руку в карман шинели и поглядывая на свой порядочный еще окурок. Жалко ему было расстаться с таким добром. Стряхнул пепел желтым заскорузлым пальцем, затянулся раза три залпом и швырнул его, поворачиваясь к станичному правлению. — Тому, бывало, где надо бы сказать, мама, а он все мать да мать.

В правлении, кроме атамана Петрова и есаула Смирных, сидел еще и урядник Совков Родион. Узнал его Степка и у порога успел шепнуть своим, кто это такой. Еще до войны, ездили они с Ванькой Даниным к этим Совковым. Ванькина мать посылала их отвезти гостинцы сватам.

— С чем пришли, граждане солдаты? — ласково спросил Петров, маслено щурясь голубыми глазами. Рыжая с проседью борода расчесана была у него на две половинки — в разные стороны. Небольшие крючочки усов кверху закручены. Рыжие с едва заметным серебром волосы назад зачесаны. И такая светлость и доброжелательность во всем лице, взгляде — хоть целуйся с ним.

— Делегаты мы от хуторского собрания мужиков, — сказал Тимофей. — С Лебедевского.