Младшая сестра - Лев Маркович Вайсенберг

бумаги. Мельком взглянув на вошедшего, Хабибулла кивком головы предложил ему сесть.

— Придется нам, видно, расплачиваться за эту несчастную статью, — угрюмо начал Чингиз. — В театре догадываются, что она — дело наших рук.

Не отрываясь от бумаг, Хабибулла спокойно переспросил:

— Наших рук? Ты, вероятно, имел в виду твоих? — он подчеркнул последнее слово.

— А разве не вы предложили мне написать статью?

— Она написана и подписана твоей рукой.

— Но ведь вы сами продиктовали ее мне!

— Не помню этого…

Чингиз опешил. Он не переоценивал добродетелей Хабибуллы, но не представлял себе, что наглость может дойти до таких пределов.

— Не помните? — возмущенно воскликнул он, вглядываясь в равнодушное с виду лицо Хабибуллы.

— Не помню! — твердо ответил тот.

— Что ж… — Чингиз зло прищурился. — В таком случае мне придется напомнить вам об этом на заседании комиссии!

— От этого к тебе не отнесутся лучше, поверь, — все так же спокойно заметил Хабибулла.

— Я не намерен страдать из-за вас один. Так или иначе — я расскажу!

— Вряд ли тебе поверят: скажут, ты злишься на меня из-за Телли и клевещешь.

— Посмотрим!

Хабибулла отложил бумаги в сторону, интригующе улыбнулся:

— Впрочем, я уверен, что ты не расскажешь — есть для этого одна весьма существенная причина…

— Уж не чувство ли дружбы к вам, особенно после того, как вы решили свалить всю вину на меня? — с усмешкой спросил Чингиз.

— О нет, гораздо более сильное чувство! Ты, конечно, знаешь, что я бывший член партии мусават?

— Не думаю, чтоб это послужило вам на пользу.

— А вот в этом ты, мой друг, глубоко ошибаешься. И я удивляюсь, как такой умный молодой человек, как ты, этого не понимает.

— Не играйте в прятки и говорите прямо! — грубо оборвал Чингиз.

— Сейчас объясню тебе, — покладисто ответил Хабибулла. — Твою статью могут расценивать как плод горячности молодого человека, стремящегося к активной деятельности, к работе, и не находящего себе достойного применения. Быть может, так оно и есть. Это не так уж страшно и, в общем, простительно… — Хабибулла помедлил. — Но представь себе, мой друг, что рядом с твоим именем появится мое — имя довольно видного в свое время мусаватиста, автора антисоветских статей, человека, который, по-видимому, и теперь не успокоился, поскольку он вдохновляет молодежь на подобные сочинения. Тебе припишут связь с мусаватистами и твою статью будут расценивать не как ошибку молодости, а как политический акт, «вылазку классового врага», как теперь принято говорить. Улыбается тебе получить клеймо и носить его на лбу всю жизнь, как ношу его я? Поверь, с таким клеймом жить не легко! И я убежден, что у тебя хватит ума и благоразумия понять это.

Внутренне соглашаясь с доводами Хабибуллы, Чингиз слушал не перебивая и бессильно сжимал кулаки.

— Как же вы советуете мне поступить? — спросил он упавшим голосом.

— Лучше дать откусить себе палец, чем потерять руку! — холодно ответил Хабибулла.

— А в переводе на обыкновенный язык?

— Признать, во-первых, что статья — твоя, во-вторых, что она плод необоснованной обиды, поспешности и в целом ошибочна.

— И после этого расплачиваться за вас? — снова вспыхнул Чингиз.

— Мы уже говорили об этом — нам незачем повторяться, — устало промолвил Хабибулла и снова уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор исчерпан…

Не успел Чингиз покинуть кабинет, как туда влетел Сейфулла.

— Я слышал, что создана комиссия по разбору статьи о нашем худруке… — начал он, запыхавшись. — Я только что встретил Чингиза, и он дал понять, что статья написана им. Ему грозит неприятность. Нужно поддержать нашего друга!

— Я хорошо понимаю ваши чувства, как шефа Чингиза… — сказал Хабибулла с притворным сочувствием. — Я готов был бы поддержать его, если б не мое положение директора, обязывающее быть объективным в оценке статьи.

— А ваше мнение о ней?

— Это — сложный вопрос… — неопределенно ответил Хабибулла.

Лицо Сейфуллы выразило обиду:

— Вы, Хабибулла-бек, можете действовать как вам угодно, а я буду поддерживать моего подшефного и не дам его в обиду!

— Что ж, это делает вам честь! — сказал Хабибулла поощрительно: он был доволен, что, независимо от решения комиссии, Виктор Иванович все же получит удар от Сейфуллы, а он, Хабибулла, останется в тени…

В комиссию вошло несколько человек: Хабибулла как директор, Али-Сатар и Сейфулла от актеров старшего поколения, Гамид, Баджи и Телли — от младшего.

— Подумать, какой шум подняли из-за этой ерундовой заметки! — ворчала Телли перед началом заседания: в театре многие были убеждены, что статья — дело рук Чингиза, и Телли, по старой дружбе, хотела выгородить его.

— Виктор Иванович наотрез отказался протестовать против заметки, и наш долг — снять с него несправедливое обвинение, а автора этой гнусной заметки вывести на чистую воду! — решительно сказала Баджи.

Телли понизила голос:

— Учти, Баджи, что не сегодня-завтра Виктор от нас уйдет и о тебе, может быть, даже не вспомнит, а Хабибулла-бек ни тебе, ни всему вашему интернационалу не простит, если вы выступите на защиту худрука! — Она говорила почти искренне, стремясь предостеречь подругу от гнева Хабибуллы.

— Ты, что же, предлагаешь мне купить благосклонность нашего уважаемого директора ценой молчания? Или попросту угрожаешь от его имени?

Телли сделала обиженное лицо:

— Я хотела по-дружески предупредить тебя, а там — поступай как знаешь!..

На заседание комиссии явился Чингиз. Он последовал совету Хабибуллы и с притворным раскаянием признал, что он автор статьи.

Все выступали в защиту Виктора Ивановича. С особой горячностью говорили Али-Сатар и Гамид. И все, негодуя, осуждали Чингиза.

Даже Сейфулла, склонный поначалу защищать Чингиза, заколебался: он как шеф проглядел ошибку, которую сам признал его подшефный, того все равно уже не выгородить, а себе можно только навредить. Нет, уж лучше придержать язык за зубами!

Заключительное слово произнес Хабибулла:

— Мы часто спорим с нашим уважаемым художественным руководителем по разным творческим вопросам, спорим и о театральной молодежи, — начал он. — Мы спорим остро, горячо, но я никак не могу согласиться, что Виктор Иванович, один из организаторов нашего театрального техникума, бессменный его преподаватель, воспитатель нашей театральной молодежи, относится к своим воспитанникам так, как написано в этой заметке. Нужно прямо сказать, что Чингиз поступил необдуманно, опрометчиво, и мы со всей суровостью должны его осудить, чтоб впредь никогда не появлялись подобные статьи!

Чингиз сидел как на угольях. Ах, если б он мог выложить всю правду! Интересно, как выглядел бы этот наглец и интриган Хабибулла! Но Чингиз помнил свою последнюю беседу с Хабибуллой. Заработать репутацию классового врага? О нет, это ему никак не улыбается. Хватит того, что есть!

— Я думаю, однако, — продолжал Хабибулла, — что в