Валентин Овечкин - Собрание сочинений в 3 томах. Том 3

О сценарии «Люди и звери»

Главный недостаток сценария, написанного в общем профессионально, умело, занимательно, — неясность авторской мысли. Для чего написана эта вещь? Что хотели сказать ею авторы либретто и сценария Т. Макарова и С. Герасимов?

В рассказах о заграничных мытарствах Павлова есть пробелы, допускающие подозрения, что он мог быть и власовцем, и завербованным американцами уже после войны. Если так, то это — продолжение наметившейся было у нас «всепрощенческой» линии в литературе — рассказ С. Воронина и др. Если же не так — то надо выписать Павлова яснее. Нельзя такие вещи оставлять в «подтексте».

Причины, побудившие Павлова остаться за границей, наиболее полно изложены им на стр. 116–117. Но что там сказано? «Почему же вы думаете, дорогая Анна Андреевна, я не вернулся тогда, когда вернулись другие? Да потому, что, сколько ни били меня там, сколько ни калечили, совесть у меня не вышибли до конца. И эта совесть говорила мне, что в нашей битве середины нет: или победи, или умри… Победить я не сумел, а умереть не захотел». Потому, оказывается, не вернулся Павлов в Советский Союз, когда возвращались другие бывшие пленные, что «совесть у него не вышибли до конца». Явная психологическая натяжка. И — неправда. Возвращались как раз те, у которых было больше и совести, и ненависти к капиталистическому миру, и любви к родине. И ведь Павлов не такой уж дремучий (офицер, не малограмотный волынский или дрогобычский крестьянский парень), чтобы поверить вражеской пропаганде об издевательствах в Советском Союзе над вернувшимися пленными. А если все-таки поверил и это было главной причиной того, что он оставался там, — так и надо было говорить.

При чтении сценария возникает ощущение, что Павлов хуже, нежели авторы его показывают, что они еще что-то знают о нем, но не договаривают до конца. А всячески пытаются разжалобить читателя, нажимают на «слезу». Поэтому особого сожаления Павлов не вызывает.

Что связывало его раньше с явными подонками Клячко и Анкудиновым, настолько связывало, что он даже называл их друзьями?

Что заставило его уйти от Марии Николаевны Хеддингер? Похоже, что она просто физически его не привлекала. А привлекала бы — возможно, не ушел бы от нее, стал бы ее мужем и хозяином гациенды.

На чаше добродетелей Павлова главным грузом лежит то, что он подобрал в Ленинграде на улице умиравшую от голода женщину и накормил ее. Но не мало ли этого для оправдания человека, пятнадцать лет раздумывавшего, возвращаться или не возвращаться в Советский Союз?

В жизни сейчас происходит и такое — мы прощаем старые грехи… Но это не значит, что надо в литературе морально оправдывать изменников родины и делать из них чуть ли не положительных героев. А ведь пятнадцатилетние колебания Павлова ничем иным, как изменой родине, не назовешь.

Было немало таких фактов: американцы не давали возможности нашим людям, рвавшимся домой, вернуться в Советский Союз, перегоняли их из лагеря в лагерь, прятали от советской администрации, пускали в ход всякие провокации и даже насилие. Но в сценарии не говорится, что перед Павловым стояли именно такого рода препятствия.

Я против напечатания сценария «Люди и звери» в «Новом мире».

17/II 1961

О рассказе С. Славича «На морской дороге»

Этот небольшой рассказ — картинка из жизни моряков-рыбаков, весело и с добрым юмором написанная. Как будто и нет особенных событий, и рыбу моряки не ловят, не попадается, «плавает по дну», и штормы не налетали, не тонул сейнер, и в Болгарии не побывали (после уж побывали, за пределами рассказа), и вообще ничего «существенного» не происходит, а — сейнер плывет, и люди на нем живут, и каждый из них — на свое лицо, всех видишь, и познакомиться с ними, пожить вместе несколько дней на корабле — интересно.

Вызывают возражение несколько строчек на стр. 4, где говорится, что жена капитана сейнера — спекулянтка, перекупка. Что перекупки в Одессе, как и в других городах, еще водятся, это сомнений не вызывает, но зачем наделять капитана такой супругой? По делу это никак не относится ни к образу самого капитана, ни к его капитанше, так как она в рассказе, в действии не появляется, просто это ненужная, лишняя деталь, и лучше бы ее убрать.

11/VII 1964

Об очерке А. Побожего «Мертвая дорога»

Эти воспоминания изыскателя представляют большой интерес для читателя, особенно читателя, не знакомого с Севером. Рассказывается о Севере с большим знанием материала, достоверно, убедительно. Интерес к очерку увеличивается фактической стороной дела, поводом к его написанию — тем, что строительство дороги Салехард — Игарка, в которое было вложено столько денег и труда человеческого в таких неимоверно трудных условиях, не завершено, заброшено. И вот тут-то, после чтения очерка, возникает вопрос: для чего это сейчас написано и зачем журналу нужно печатать этот очерк? В смысле литературной формы очерк хорош, не вызывает возражений, люди и их жизнь на Севере, их дела на изыскании трассы, характеры, поступки описаны ярко, художественно, повторяю — очень интересно описаны. Но — зачем?..

И действительно ли «на ветер» выброшены миллиарды? Может быть, строительство дороги Салехард — Игарка и дальше на восток было просто преждевременно начато, когда оно стране было еще не под силу, а вообще эта дорога, сухопутный вариант Великого Северного морского пути, нам очень нужна?

В очерке совершенно отсутствует полемика. Странно, что автор, живой участник, и крупный участник, изыскательских работ на дороге, не имеет определенного мнения о целесообразности ее строительства. А он обязан его иметь, не имеет права не иметь! Для человека, столько сил вложившего в эту дорогу, такое вялое, бесстрастное, безразличное к делу окончание очерка просто не к лицу.

Я за то, чтобы очерк Побожего был напечатан в «Новом мире», но с совершенно другим окончанием. То, что бегло и равнодушно сказано автором в последнем абзаце, должно быть развито в целый раздел. Нужно очень серьезно и деловито подвести итоги этого тяжелого «происшествия» с дорогой Салехард — Игарка, обстоятельно разобрать все доводы за и против продолжения и окончания строительства. И надо автору и редакции определенно стать на чью-то сторону.

Заключительный раздел очерка (хорошо было бы подкрепить его письмами специалистов-знатоков) непременно должен вызвать дискуссию, если не в печати, то в определенных кругах, от которых зависит деловое решение вопроса. В этом, и только в этом, я вижу смысл напечатания очерка.

А с таким окончанием, как сейчас, куцым и невнятным, очерк бесполезен.

11/VIII 1964

О рассказах А. Богомолова

Из четырех маленьких рассказов А. Богомолова мне понравился только один — «Сосед по палате». Хотя он и самый короткий, но сказано в нем много, «обиженный», получивший отставку на двадцать четвертом году службы в «органах», рассказчик — это целый тип. И за скупыми строчками писателя читатель многое сам дорисовывает, таких людей повидал он немало.

«Второй сорт» — не рассказ, а застольный анекдот «к случаю», с примитивной моралью: вот, мол, какие бывают сволочи люди, а еще писатель! «Кругом люди» — слащаво изложенная и не очень достоверная история. Слишком уж много нужно добрых контролеров, чтобы старушка проехала из Иркутска в Москву и обратно без билета, таких чудес на железных дорогах не бывает. «Кладбище под Белостоком» и «День рождения» не новы и не глубоки по мысли, в газетах много появлялось подобных зарисовок и очерков к разным военным датам.

Так как одного «Соседа по палате» маловато для напечатания, а подборка в целом не получилась, слаба, то стоит ли ее давать в журнале?

11/VIII 1964

«Первый день войны» Максима Бухова

Вероятно, это начало не дописанных автором, к сожалению, воспоминаний о войне крепко отредактировано. Но сделано это так бережно и умело, что вещь не потеряла своеобразия, осталась солдатским (именно солдатским, а не писательским) рассказом о том, что пережил человек и его однокашники за первый, всего лишь за один первый день войны.

Может быть, читателям, не служившим в армии, покажется скучноватой дотошность и пунктуальность, с какой М. Бухов описывает шаг за шагом все действия подразделения, в котором он был, когда началась война, воспроизводит в точности, как на разборе военного занятия, все приказы и распоряжения комбата, рисует обстановку, течение боя, маневры противника и пр., но для фронтовиков именно в этом, в подлинной фактичности записок, — главный их интерес. Это пишет не «сочинитель», а живой участник первых боев на границе. И жаль, очень жаль, что на этом и прервал записки М. Бухов.