Луна днем - Виктор Викторович Конецкий

завезти на пикеты трос, провод, опоры и изоляторы!» От таких плакатиков в глазах рябит. Конечно, это все правильно и успеть нужно, но если у человека пуля сидит в... За полтора дня он сделал пятьсот километров и сегодня ночью должен был спать. Никто, ни один человек в мире не мог бы заставить его еще ехать на этот шестой участок. И Хрумилин в том числе. Тоже начальник! Землю под палатками отжечь как следует не умеет. Люди из-за него должны по ледяному полу ходить... Небось, когда в пойме Курзанки на 102‑м пикете в котлован хлынула вода, а мороз был январский — за сорок, то этот щенок Хрумилин прыгал вокруг котлована, как пьяная баба на деревенской свадьбе. Так ничего и не придумал, пока сами работяги откачку не наладили. «Я тебе верю, Бояриков, сделаешь!» От ведь как научился слова говорить, хоть и молодой... Хитрый инженеришка...

Темнело все быстрее и быстрее. Тайга — столетние лиственницы, сосны — наваливалась на ухабистую дорогу, тянула над ней слабо опушенные снегом ветви. Проскакивали по бортам уродливые завалы бурелома. Встречных машин больше не показывалось.

Бояриков зажег фары, вспомнил, что давно не курил, и полез в карман. Потом он засунул всю пачку — в ней было еще штук десять папирос — под притолок кабины и одной рукой, привычно чиркнул спичкой.

Плохо, что так мало папирос. До утра никак не хватит. Надо экономить. Вот ведь, даже в лавчонку перед отъездом не успел заскочить. И пожевал только чуть-чуть в столовке. Скорей, скорей!.. Дурак, что поехал. А еще эти изоляторы... Он же сколько раз говорил Хрумилину, что если дадут тросов, то их можно по шесть тонн возить. А не по три с половиной, как он сейчас тащит. И вместо двух рейсов — один можно сделать, и машину бы меньше качало на ухабах, и ехать с полным грузом быстрее. Так нет, у них, вишь ты, веревок на это не отпускают. Хорош начальник — веревку достать не может... Но почему он-то согласился ехать? А черт его знает почему... Портянки надо бы перемотать. Совсем сбилась портянка в правой унте. За следующим спуском остановиться придется.

— Ну, давай, давай, — сказал Бояриков своему МАЗу, — давай работай, старик. Крути лапами, животное. — Бояриков сказал это вслух и похлопал ладонью рядом с собою по сиденью. В длинных рейсах на Колымской трассе он привык так разговаривать с машинами.

Тайга вдруг расступилась, и на огромной поляне забелели в густых фиолетовых сумерках легкие стволы спящих берез. Березы стремительно пронеслись назад, и начался спуск в распадок. До середины спуска Бояриков притормаживал, слушал, не трепыхаются ли в кузове изоляторы, потом отпустил тормоз и газанул, чтобы набрать скорость и выскочить на противоположную сторону распадка. Там он остановил машину, чтобы перемотать портянки.

— Портяночки вы мой, портяночки, — приговаривал Бояриков, разглаживая сморщившиеся, взопревшие тряпки. Он уважал их. Они честно служили ему уже давно — из сукна солдатской шинели, плотные, теплые. Привычка делать портянки из шинельного сукна осталась у него с фронта. Самый хороший материал.

То ли возня с портянками, то ли боль в спине, в том месте, через которое когда-то прошла пуля, но что-то вызвало у него воспоминание о военных годах, о башнёре с их «тридцатичетверки».

Бояриков тронул машину, но воспоминания все не уходили.

...Очень хороший хлопец был тот башнер. Сипухин у него была фамилия. Веселый парень и молоко очень любил пить. Где только ни остановятся их танки, башнер немедленно за молоком бежит. А пока молоко достает, попутно успеет и девочку какую-нибудь приворожить. Большой спец он был по этой части. И занятные истории знал. Всё больше про Север, про Запопярье. О Северном полюсе мечтал.

Перед тем боем они в дубовой роще передых делали. Интересное дерево дуб. Если с ним рядом плодовые деревья посадить, то цвести они будут пышно, а плодов не дадут, — это уж закон... Стояли они тогда в дубовой роще, сплошь побитой снарядами. Верхушки деревьев были расщеплены, но кое-где еще держались. Медленно вяли на них листья. Танки стояли укрытые ветвями. Ветви с дубов наре́зали снарядные осколки.

Ночь личному составу дали отдохнуть. Не то что ему сегодня... Бояриков от раздражения засопел носом и чертыхнулся. Спать хочется. И дорога, чем дальше, тем хуже и хуже будет...

Да, а башнер в ту ночь, конечно, пропадал где-то в ближнем селе — у хохлушек молоко пил. Утром пришел, когда все давно уже вкалывать начали — приводить в порядок машины, готовить их к бою. Пришел, влез на башню.

— Вот пылюка, — сказал тогда башнер, проведя рукой по пыльной броне. — Вот пылюка! И чего ты, Бояриков, такой-сякой, не можешь за машиной смотреть как следует? Стыдно мне за тебя, водителя. Ни номера, ни звезд на танке не видать. — И зубы скалит. Хорошие у него зубы были, белые-белые.

Конечно, Бояриков такое стерпеть не мог и ответил как следует.

— Ну ладно. Я сам броню протру, — согласился башнер.

Да. И протер. Потихоньку стянул с куста только-только стиранные, еще мокрые портянки Боярикова и протер ими броню на бортах и башне.

Пыль, конечно, с номера и звезд стереть надо было, но почему портянками?

Бояриков хотел ему морду набить, да не успел: скомандовали по машинам и послали в бой. Так уже в машине башнер швырнул ему те портянки на голову. Водителю до башнера не дотянуться, а глотку матом драть через шлемофон командир не дозволял. Терпеть пришлось Боярикову. Хороший, между прочим, тоже человек был — командир танка — сержант. Хороший вот, а фамилию его уже и забыл. Много лет прошло...

Бояриков наморщил лоб, склонился низко над баранкой и все старался вспомнить фамилию командира, но не смог и от досады опять чертыхнулся. Он очень ясно помнил, видел всю картину того последнего боя: лица командира, башнера, профиль стрелка справа от себя, но в памяти осталась только одна фамилия, фамилия башнера, и Боярикову было совестно за это перед остальными.

На исходную они стали в лощине, заросшей кустами дикой вишни, позади наших окопов. Потом прошли над головами своей пехоты и выкатились на свекловичное поле. Пехота поднялась было за ними, но быстро залегла. Отсек ее во фланг немецкий пулемет.

Танки все равно шли вперед, к беленьким хаткам какого-то села. Немцы подпустили близко, а потом ударили из противотанковых прямой наводкой. Башню крутануло в сторону, зачадил соляр из перебитого бачка. Грохот, дым.