Младшая сестра - Лев Маркович Вайсенберг

вспомнить, сколь умело находил и обеспечивал он для бригады удобный ночлег, хорошее питание? Или как не порадоваться за молодую актрису Телли-ханум, пленившую крестьян своим сценическим обаянием в легких сборных концертах и в пьесе «Могила имама»? Впрочем, если быть справедливым, то следует признать, что и остальные не отставали от общего высокого уровня. Ну, скажем… — Сейфулла поименно назвал всех членов бригады.

Едва он окончил, послышался голос Баджи:

— Прошу слова!

В ответ на утвердительный кивок председательствующего Хабибуллы Баджи сказала:

— Товарищ Сейфулла любезно перечислил участников поездки, но он забыл упомянуть еще об одном человеке, и вот о нем-то я хотела бы сказать.

— O ком же это? — не мог понять Хабибулла, быстро перебрав в уме всех участников бригады.

— О Халиме-ханум!

С месяц назад он, Хабибулла, видел эту Халиму в спектаклях узбекского театра. Кто б мог подумать, что та неуклюжая рябая девчонка-узбечка, с которой он впервые столкнулся в театральном техникуме на дискуссии о чадре, станет такой способной актрисой? Тогда, на дискуссии, эта узбечка рьяно выступала против принудительного снятия чадры — за что ратовали все противники советской власти, а среди них и он, Хабибулла, в надежде, что такая мера вызовет недовольство в массах. Уж не собирается ли сейчас Баджи возносить эту узбечку?

— Мы будем рады выслушать Баджи-ханум, — сказал Хабибулла. — Но мне думается, что сначала нужно высказаться о работниках нашего театра, а затем, если позволит время, можно будет потолковать и о посторонних.

Чингиз крикнул:

— Правильно! — Он хорошо помнил, как отчитала его Халима в поездке.

Но тут же послышались возгласы:

— Халима — не посторонняя!

— Она наш товарищ по техникуму!

— Она наша гостья и друг!

Чингиз упорствовал:

— Халима — не член нашей бригады!

— Она советская актриса, а это важнее того, является ли она членом нашей бригады или нет! — крикнул в ответ Гамид.

Все требовали дать слово Баджи, и Хабибулле пришлось великодушно объявить:

— Охотно следую общему, а также моему желанию и даю слово о нашем друге из Узбекистана, талантливой актрисе Халиме-ханум!

Мало порадовало Хабибуллу это слово: вот, оказывается, сколь многим обязана бригада Халиме в своем первом успехе с «Могилой имама!» Эта узбечка, видать, только для того и задержалась в Азербайджане, чтоб примазаться к агитбригаде и нажить политический капиталец борца за коллективизацию. Не следовало ему, директору, давать ей разрешение на поездку. Ехала бы со своими узбеками к себе в Узбекистан сразу же после гастролей.

Выслушав, Хабибулла сказал:

— Нашей гостье, по-видимому, было неизвестно, что дирекция дала нашему уважаемому товарищу Сейфулле, руководителю бригады, строжайшие установки: быть сугубо осторожным в сложных условиях борьбы за коллективизацию, зря не рисковать жизнью наших товарищей, действовать наверняка. Хорошо, что наш друг Халима-ханум не член агитбригады, и поэтому с нее ничего не спросишь. Вот если б она была членом бригады…

— Есть и у нас такие! — не сдержался Чингиз. — Да хотя бы товарка этой Халимы — Баджи!

И Чингиз принялся расписывать все прегрешения Баджи, совершенные ею за время поездки.

— Жаль, очень жаль, что Баджи нарушила наши установки, проделывала все эти опаснейшие эксперименты! — со вздохом сказал Хабибулла.

Гамид спокойно заметил:

— Победителей, как известно, не судят!

Хабибулле показалось, что сказанное Гамидом имеет не только прямой смысл. Но если так…

— А дирекция вовсе не собирается судить нашу талантливую Баджи-ханум! — отшутился он. — Напротив: имя Баджи-ханум стоит в общем списке участников агитбригады, получившей благодарность дирекции. И я уверен, что в дальнейшем перед нашими молодыми актрисами лежит большая дорога, где их ждут интереснейшие достижения и успехи!

И Хабибулла разразился потоком ни к чему не обязывающих слов, какие обычно говорят пустые или нечестные люди, когда они знают, что правда не на их стороне и когда им ничего иного не остается сказать…

Минуло бакинское знойное лето, воцарилась долгая ясная осень. Как всегда быстро прошла апшеронская зима — ветры, дожди, два-три снегопада, — и вот уже снова воздух пахнет весной.

В один из этих дней Баджи вызвали из-за кулис в проходную:

— Тебя какой-то человек спрашивает, говорит — твой старый знакомый.

В проходной, за перегородкой, стоял мужчина, одетый не то по-городскому, не то по-деревенски, с толстой палкой в руке. Едва Баджи показалась, лицо мужчины расплылось в приветливую улыбку.

— Сулейман! — радостно воскликнула Баджи. — Какими судьбами?

— Направили меня, Баджи-ханум, наши крестьяне делегатом на Первый съезд колхозников-ударников Азербайджана — вот и очутился я у вас в Баку.

— Добро пожаловать!

— А сейчас я пришел сюда передать от наших крестьян колхозный товарищеский привет. Они до сих пор вспоминают «Могилу имама» и благодарны товарищам актерам… Извини, Баджи-ханум, за беспокойство!

— Такое беспокойство я готова терпеть каждый день! Спасибо тебе, товарищ Сулейман, за привет, но не лучше ли будет, если ты зайдешь в театр и сам передашь привет нашим актерам, будешь нашим гостем? У нас как раз только что закончилась репетиция.

Сулейман замялся:

— Я, Баджи-ханум, не один — там, на улице, меня дожидаются земляки, товарищи делегаты.

— Зови и их!

— Если позволишь…

Сулейман заковылял к выходу и тут же вернулся, ведя за собой нескольких сельчан.

Двух из них Баджи сразу же узнала:

— Зарифа! Дедушка Фарзали! Ну, входите же, входите, друзья!

Старик вахтер заколебался: пускать ли всех? Но Баджи коротко бросила:

— На мою ответственность!

И хозяйским жестом широко раскрыв калитку проходной, пропустила гостей за кулисы, в свою уборную.

Не прошло и минуты, как за кулисами стало известно о приходе колхозников. Маленькая уборная наполнилась до отказа. Пришлось перейти в актерское фойе.

Усевшись в углу за круглым столом, принялись вспоминать о днях, когда бригада ездила по районам. В непривычной обстановке гости чувствовали себя несколько смущенно, но тут подоспел чай с угощением, и разговор оживился.

— Теперь в такую чушь, как могила имама, у нас уже никто не верит, — сказал Сулейман.

— Разве только самые древние старухи, — добавил дедушка Фарзали.

А Зарифа поправила его:

— И темные старики!

Разговор зашел о колхозах.

— Помню, ты сетовал, что женщины ваши плохо идут в колхоз, — сказала Баджи.

— После того как вы у нас побывали, они свой самостоятельный колхоз организовали. Вон сестры наши из Баку уже давно на сцене играют, а мы, что ли, не сумеем засеять и собрать хлопок? Мы, говорят, не глупей мужчин — справимся и без них. Ну, выделили им участок земли, лошадей, тягло, инвентарь, и засеяли наши женщины два десятка га хлопка. — Сулейман бросил взгляд на Зарифу. — Она у них была главной председательницей.

Зарифа вдруг чего-то застеснялась, прикрыла рог платком:

— Хватит тебе, Сулейман…

Баджи спросила:

— А как работал