Варткес Тевекелян - За Москвою-рекой. Книга 2

Шагов, плотный, среднего роста лысеющий мужчина лет сорока пяти, всегда суетился, куда-то спешил и в разговоре всем говорил «дорогой». Он был мастером на все руки: актер, режиссер, исполнитель эстрадных песен и куплетов. Умел рисовать. Конечно, шедевры он не создавал, но афиши, плакаты и декорации давались ему без труда. Оценив способности Шагова, начальник лагеря назначил его заведующим клубом и руководителем драматического кружка. Завидные должности, дающие Аркадию Семеновичу относительную свободу.

Шагов пользовался популярностью даже у отпетых уголовников. Для этого были особые причины: он был щедр, и у него всегда было курево (это ценилось дороже всего), сахар, консервы, масло, белый хлеб и всякая другая снедь. Как он доставал все это, как ухитрялся прятать от лагерного начальства — оставалось загадкой.

Шагов считался старожилом, знал всех, и все знали его. Надзиратели, воспитатели, сам начальник и его старший помощник по политчасти относились к Папаше снисходительно, прощали ему небольшие шалости. Оберегали его и уголовники.

Как-то однажды вор, новичок в лагере, украл посылку, полученную Шаговым. Аркадий Семенович пришел в ярость, он пошел к старшине уголовников по прозвищу Сашка Кривой и сказал:

— Ну, знаешь, дорогой, если ваши ребята и меня будут обкрадывать, тогда мир перевернется вверх тормашками и не будет в нем никакого порядка.

Украденная посылка была найдена в тот же день и возвращена Папаше в целости и сохранности, там не хватало куска копченой колбасы, ее успел съесть воришка, за что атаман принес Аркадию Семеновичу искренние извинения, точь-в-точь как это делается в дипломатическом мире.

Как-то ранней весной, когда Юлий Борисович только-только осваивался с ролью заведующего механическими мастерскими лагеря, в клубе прорвало водопроводную трубу. Шагов побежал в канцелярию просить о помощи. По дороге он встретил Никонова, остановил его:

— Вот как раз вас-то мне и нужно! Я Шагов, Аркадий Семенович, заведующий клубом и руководитель драмкружка. Многие зовут меня еще Папашей, может, слыхали? — представился он. — В клубе прорвало трубу, срочно пришлите, дорогой, слесаря, иначе вода зальет весь первый этаж.

— О вас я слышал много хорошего, Аркадий Семенович, — любезно ответил Юлий Борисович. — Но, к сожалению, все слесари разошлись по нарядам. — Он задумался на минуту, — не хотелось отказывать лагерной знаменитости. — Может, я сам сумею исправить, — как-никак инженер-механик.

В клубе он перекрыл воду, намочив тряпку цементным раствором, обмотал ею трубу с трещиной.

— Часа через два можете открыть воду. — Он хотел было уйти, но Шагов удержал его:

— Не хотите ли, дорогой, выпить со мной стаканчик крепкого чая и закусить чем бог послал?

Юлий Борисович с благодарностью принял приглашение, — в лагере не часто приходилось пить хороший чай.

Шагов повел его к себе в конуру за кулисами, поставил чайник на плитку и, заперев двери клуба, угостил Юлия Борисовича по-царски: копченой колбасой, сыром, маслинами, консервами и белым хлебом. Так состоялось их знакомство, превратившееся вскорости в дружбу.

Они стали часто встречаться. Однажды, во время очередного пиршества, Шагов сказал Никонову:

— Извините, дорогой, я знаю, по здешнему этикету не принято спрашивать, кто за что сидит. Но мы с вами друзья и, мне кажется, можем нарушить этот неписаный закон. Как вы думаете, дорогой?

— Согласен с вами! Тем более что мне скрывать абсолютно нечего, — ответил Юлий Борисович, приготовляя себе бутерброд с голландским сыром.

— В таком случае рассказывайте, дорогой, как могло случиться, что такой культурный, интеллигентный человек, как вы, специалист высокой квалификации, угодил сюда.

— Честно говоря, по неопытности, за пустяк! — Юлий Борисович рассказал Шагову историю о комбинации с шерстяной пряжей со всеми подробностями и без утайки.

— Ай-яй-яй! — воскликнул тот, выслушав исповедь до конца. — Из-за каких-то сорока тысяч — три года! Многовато… Разве можно так дешево продавать свою свободу, дорогой? Вы при желании могли бы зарабатывать в три, пять, десять раз больше и с меньшим риском.

У Юлия Борисовича загорелись глаза.

— Каким же образом?

— Это особый разговор, — уклончиво ответил Шагов.

— Вы-то сами зарабатывали такие деньги?

— Случалось и больше…

— И тоже попались!..

— Я, дорогой, попался не за это! — Шагов махнул рукой, покачал головой. — Может быть, когда-нибудь расскажу… Никому не рассказывал, но вам, дорогой, расскажу. А теперь хотите послушать приключения делового человека, повесть о том, как он делал деньги?

— С превеликим удовольствием.

— Тогда наберитесь терпения. Если мой рассказ наскучит вам, скажите. Я не обидчивый, не бойтесь. — Шагов заварил свежий чай, опять наполнил кружки, протянул Юлию Борисовичу пачку сахара, целый ворох румяных сушек и приготовился к рассказу.

— Я прошел очень большую, яркую, заполненную интересными событиями жизнь, — начал он. — И чтобы вам было понятно все, начну с самого начала. Не возражаете?

— Что за вопрос, нет, конечно, — согласился Юлий Борисович.

— Мои предки до седьмого поколения были духовного звания, и настоящая моя фамилия Попов. Я потом стал Шаговым, при обстоятельствах, тоже не лишенных интереса. Отец мой первым изменил семейным традициям и вместо духовной семинарии окончил одесское коммерческое училище, а впоследствии стал владельцем крупного дела по экспорту хлеба. За короткое время он накопил большое состояние, и родня простила бы ему измену, если бы он не влюбился в красивую еврейку и вопреки воле родителей не женился на ней, чем вызвал гнев не только отца с матерью, но и всей многочисленной родни. Они отреклись от моего отца и до самой революции не разговаривали с ним. Родился я в благословенном городе Одессе. Я много видел городов, но такого, как наша Одесса, никогда не встречал. Представители каких только наций и народов не встречались тогда у нас! Какие только не совершались сделки за мраморными столиками в кафе. Можно сказать без преувеличения, что всякий, кто хоть немного умел шевелить мозгами, мог делать там деньги.

После короткой паузы во время гражданской войны, когда уехали от нас французы и греки и город захватили большевики, жизнь опять в Одессе стала бить ключом. В годы нэпа в наш порт ежедневно швартовались десятки пароходов, шхун, наполненных заморскими товарами, не говоря уже о контрабандистах, тайком подкрадывающихся к нашим берегам на моторных лодках.

Многочисленные рестораны, кондитерские, кафе, всякого рода бары и увеселительные заведения работали вовсю. На улицах, в особенности примыкающих к порту, шум не утихал до рассвета. Везде музыка, танцы, веселье.

Бывали у нас и грандиозные драки, когда пьяные матросы бежали по улицам с криком «Полундра, наших бьют», сокрушая все на своем пути. Они как дикие звери бросались на матросов с других кораблей, ломали друг другу ребра, нередко и черепные коробки. Даже милиция не всегда рисковала вмешиваться в эти драки, настолько они бывали грозными.

Вы, верно, слышали, что до революции даже во времена нэпа Одессу звали мамой. В это слово вкладывался определенный смысл, — там было раздолье для любителей легкой жизни.

До революции у нас орудовали крупнейшие дельцы со всего земного шара, среди них особенно много греков, турок, обрусевших итальянцев, но, конечно, и своих русских, евреев и армян. Некоторые, захватив ценности, уехали с интервентами, другие остались, затаились, а во время нэпа опять всплыли на поверхность. Дельцы проводили целые дни за мраморными столиками, у Фалькони или в других кофейнях, пили черный кофе, играли в карты, домино, судачили о мировых проблемах и играючи заключали сделки. Продавали и покупали большие партии кофе, какао, шелк, трикотаж, меха, лес. Спекулировали иностранной валютой, торговали золотом, драгоценными камнями, иногда и живым товаром. Дельцы за один день сколачивали целые состояния, разорялись и кончали жизнь самоубийством. Промышляли знаменитые аферисты, медвежатники — взломщики стальных сейфов, налетчики и фальшивомонетчики.

Забыл вам сказать, что я ровесник века, и когда мне исполнилось восемь лет, отец отдал меня учиться в гимназию. К наукам у меня были незаурядные способности, и если бы не воздух нашего города, пропитанный запахом наживы, то весьма возможно, что жизнь моя сложилась бы иначе. Скажите, пожалуйста, зачем мне нужно было уезжать после окончания гимназии в Петербург или Париж и поступать там в университет, когда людей ценили не за знания, а за капитал?

Первая мировая война окончательно расшатала и без того не очень твердые устои общества. Честь, мораль, нормы поведения, не говоря уже о гуманности и милосердии, были забыты начисто.

Мой отец, получив подряд на поставку хлеба для армии, за короткое время очень разбогател и ворочал миллионами. Он купил новый трехэтажный каменный дом в центре города, а дача у него была в Аркадии, у самого моря. На одного члена нашей семьи приходилось теперь чуть ли не три человека прислуги. Я, мальчишка, стал ездить по городу только в фаэтоне, запряженном парой лошадей. А крейсеры «Гебен» и «Бреслау», переданные Германией Турции, обстреливали Одессу и побережье Крыма. Везде и всюду — дома, на улице, даже среди друзей — я только и слышал о деньгах и уверился в их всемогуществе. Мои помыслы были заняты с самого раннего возраста одним: накопить как можно больше денег, разбогатеть любой ценой.