Лев Экономов - Перехватчики

На рукаве у ефрейтора была красная повязка дежурного по стоянке, а через плечо висела деревянная, выкрашенная красной краской планшетка.

Брякин, не заботясь о субординации, подал мне руку:

— Здравствуйте, товарищ командир!

Я задержал его руку в своей, увидев на тыльной стороне ладони новую наколку — летящий реактивный самолет.

— Уже успел! Эх, Брякин, Брякин! А я думал, что ты больше не станешь заниматься глупостями.

— Не стерпел, товарищ командир. — Он шмыгнул остреньким вздернутым носом и отвел в сторону свои рыжие плутоватые глаза. — Это на память об авиации. Пусть знают на «гражданке», на каких самолетах пришлось поработать.

Мы невольно улыбнулись.

— Я ему уже высказал свое мнение по этому поводу, — нахмурился Лерман. — И могу снова высказать.

— Лучше не надо, — Брякин приложил руку к груди и поклонился Лерману, — сейчас я при исполнении служебных обязанностей. Буду расстраиваться.

— Тебе все кривлянья да шуточки, — не унимался Лерман. Он терпеть не мог, когда с его мнением кто-нибудь не считался.

Я смотрел на своих бывших членов экипажа и думал о том, как дальше сложится служба, будем ли мы снова вместе.

— Тебе бы, Мокрушин, надо с Герасимовым ехать. Глядишь, стал бы техником самолета. А Брякина мы подготовили бы на механика. Вот и не распался бы наш комсомольско-молодежный экипаж.

Мокрушин вздохнул, — видно, я задел больной для него вопрос.

— Туда с большим опытом посылали. А меня к тому времени еще и в комсомоле не восстановили.

— А если приналечь и сдать экстерном?

— Такая возможность есть, — поддержал Лерман. — Сам читал в строевом отделе приказ свыше. Черным по белому написано: механики, имеющие среднее образование, могут быть посланы командованием в военные технические училища для сдачи экзаменов на техника самолета с последующим присвоением офицерского звания.

— Я слышал, — тихо сказал Мокрушин. — Но здесь многое зависит не от меня.

— Думаю, что комсомольская организация поручится, — Лерман важно передернул круглыми плечами.

— А за меня? — Брякин улыбнулся исподтишка и подмигнул Мокрушину.

— А тебе надо меньше болтать языком и больше заниматься делом, — Лерман повернулся ко мне: — Я дал ему рекомендацию для вступления в комсомол. На следующем собрании будем принимать, а он и устава еще не знает. Ну-ка ответь, когда был организован…

— Постой, постой, — перебил Брякин, — я же должен сейчас объявить, — Он поправил планшет и приложил ладони ко рту: — Внимание, товарищи!

И в это время раздался взрыв. От неожиданности все вздрогнули. Какие только мысли не мелькнули у каждого из нас! Я почему-то подумал, что взорвался двигатель на самолете, который сделал посадку.

Но в следующую же секунду все увидели, что на приземлявшемся истребителе всего-навсего лопнула покрышка колеса передней стойки шасси.

Машину сажал Пахоров. Он прибыл в центр одновременно с нами, но сразу же заболел там и переучиваться начал позже. Однако благодаря необычной своей серьезности (мы звали его фанатиком) Пахоров все-таки закончил программу к сроку.

— Шлифуйте, шлифуйте свою технику пилотирования, — говорил на прощание Пахорову Дед Талаш.

И вот Пахоров начал «шлифовать». Он рано опустил самолет на переднее колесо. В результате самолет сразу же осел на нос.

Из-под металлического обода колеса, бежавшего по бетонированной полосе, веером сыпались искры.

Запахло резиной. Покрышка вспыхнула. Косматые языки пламени с черными хвостами дыма лизали брюхо самолета, который все еще катился по полосе.

Брякин в два прыжка оказался у стоявшего около каптерки мотоцикла, надавил стартер. Двигатель запустился сразу же. Моторист включил сцепление и помчался к месту аварии. Проезжая мимо пожарного щита, он почти на ходу схватил висевший огнетушитель.

Из окна СКП выпустили в небо красную ракету. Дальнейшая посадка была запрещена.

Все это произошло так быстро, что мы ничего сообразить не успели и теперь только смотрели на находчивого Брякина, направлявшего белую струю из огнетушителя в огонь.

Через минуту туда подъехал тягач с людьми, и самолет оттащили с полосы.

Летчики стали обсуждать посадку Пахорова.

— Всю обедню испортил, — в сердцах сказал Кобадзе. — Теперь будут думать, что прилетели утюги. А «взрыв» кое-кто истолкует по-своему. Жены летчиков чувствительны к таким явлениям.

Смыв копоть и сажу с лица и рук, Брякин вернулся к исполнению обязанностей. Он ходил по стоянке в чуть обгоревшем комбинезоне, как именинник, командир полка объявил ему благодарность.

— Ты что-то хотел сообщить, — напомнил я мотористу, поздравив его с успехом.

— Совсем забыл! — Брякин опять приложил ладони ко рту: — Внимание, товарищи! — он сделал паузу, словно прислушиваясь, не произойдет ли нового взрыва. — Внимание, товарищи! Это касается прилетевших. Ваши жены и дети подняли бунт. Прошу закругляться и следовать к шлагбауму.

— Наши жены? Они здесь?! — воскликнул Лобанов. Но на его шутку никто не откликнулся.

— Они ждут с утра.

Летчики наскоро давали техникам указания об устранении замеченных в полете неисправностей и уходили.

Я стал прощаться с товарищами.

— Мы забыли поздравить вас… — Лерман улыбнулся.

— Она тоже там, — как о чем-то обычном сказал Брякин.

— И ты молчал! — Я отдал ефрейтору шлемофон, потому что в нем со своим круглым лицом был больше похож на девушку, и попросил фуражку. И сразу три головных убора представили товарищи перед моими глазами: выбирай любой.

— Поправь воротник у куртки! — крикнул мне вдогонку Кобадзе. — И не забудь поцеловаться.

За спиной у меня засмеялись. Но мне было не до смеха. Я волновался.

С МИЛОЙ РАЙ И В ШАЛАШЕ

— А теперь закрой глаза, крепко-крепко, — Люся взяла меня за руку и потянула вперед. Открывались и закрывались двери, щелкали выключатели, скрипели половицы, гремели ведра. Пахло вывешенным для просушки бельем, теплом давно обжитого жилья, жареным картофелем, прохладой, которая бывает в полуподвальных помещениях.

Мы остановились. Люся взволнованно дышала:

— Ну теперь можешь смотреть.

Я открыл глаза. Со всех сторон нас окружали стены. Я мог, пожалуй, если бы расставил руки, дотянуться до них. Я ничего не видел, кроме этих настоящих, оклеенных газетами стен и счастливых сияющих глаз.

— Тебе нравится?

— Очень, — не задумываясь, сказал я, хотя с улицы наш ветхий домишко с нелепо прилепившейся новенькой терраской не вызвал во мне восторженных чувств. — Это наша?

— Наша.

— Только наша с тобой?

— Только!

— Как здорово! — Я притянул Люсю к себе и стал целовать в глаза, в щеки, в нос, в подбородок.

Люся положила тонкие смуглые руки на мои Плечи и, слегка откинув голову и крепко зажмурив глаза, улыбалась тихой счастливой улыбкой.

Потом я стал рассматривать Люсино лицо, милое, свежее, нежное и такое родное.

— Не смотри на меня так, — сказала она, не открывая глаз. — Я, наверно, очень подурнела. Похожа на мулатку.

— Моя мулатка! Я только сейчас заметил веснушки у тебя на носу. Или его забрызгали, когда красили террасу?

— Вот видишь…

— Они едва-едва проступают и очень идут тебе. Они как драгоценное украшение.

Мне нравился ее тонкий овал лица с золотистым пушком на смуглых щеках, нравились яркие и нежные, как у ребенка, губы. Их целовать даже было жалко и вместе с тем хотелось целовать.

Люся открыла глаза и стала поправлять волосы.

— У тебя очень усталое лицо, — она провела ладошкой по моей щеке, словно хотела разгладить ее. — А я держу тебя посреди комнаты одетым. Тебе надо умыться. Сейчас я тебя буду кормить.

Она подошла к стоявшему у стены кухонному столу, на котором красовался огромный букет полевых цветов, и стала извлекать оттуда разнокалиберные тарелки.

Я огляделся и только теперь заметил старую высокую кровать с большими потускневшими никелированными шишками на спинках и книги, лежавшие пачками прямо на полу. Около стола стояли стул с потертой клеенчатой обивкой и табуретка. Других вещей в комнате не было.

— Это тоже наше? — я потрогал кровать. Она сердито загудела пружинами, выпиравшими из матраца.

— Приложение к комнате. И тоже не бесплатное. — Люся достала из-под кровати бутылку цимлянского.

— Плата за музыку по таксе?

Люся стукнула меня по спине и выскользнула из комнаты.

— Иди-ка лучше умойся. А я тем временем поставлю чайник на плитку.

Я вышел, за ней на маленькую, заставленную горшками и кринками кухоньку. Над плитой висела полка, и на ней спали сразу три кошки. В уголке приютился маленький глиняный умывальник.

Умываться было неудобно, я забрызгал пол и, увидев висевшую на ящике тряпку, стал вытирать его. Люся всплеснула руками: