Лев Экономов - Под крылом земля

Едва дождавшись конца занятий, я подошел к майору.

— Приемо-сдаточный акт надо бы оформить! — прошипел я. Хотелось казаться спокойным, но губы помимо воли дрожали.

Вместе с этими пошлыми словами иссякла и моя злость. Я был противен самому себе. Какая беда, что она сказала о чем-то майору? Что она видится с ним? Я люблю Люсю. И не отступлюсь от нее. Сегодня же напишу ей письмо и попрошу прощения! Я хотел теперь, чтобы Сливко избил меня. Зачем он щурится, будто кот, которому чешут за ухом? От уголков выпуклых глаз к тоненькому кончику носа разбегаются морщинки. Он улыбается.

— Ладно, старик. Я передам ей твое предложение. Интересно, как она на это посмотрит.

Я поворачиваюсь и ухожу. Разве после этого я имею право писать Люсе!

Мокрушинская идея нового крана запуска была очень проста: бензин при запуске мотора должен подаваться в цилиндры не с помощью пускового насоса, а сжатым воздухом.

Мокрушин показал мне уже смонтированные узлы и выточенные Брякиным втулки.

— Мы с Лерманом тоже могли бы помочь, — сказал я.

И несколько вечеров все члены экипажа работали в моторном классе. Работа эта сблизила нас и немного изменила Брякина. То, что он все время находился под моим надзором, как-то дисциплинировало его. Я то и дело давал ему какие-нибудь поручения. Он возился с трубками, штуцерами, клапанами и заметно входил во вкус работы.

Однажды, когда ефрейтор тщательно подгонял одну деталь к другой, ко мне подошел Лерман.

— Насчет Брякина я перегнул палку, — сказал он.

— Хотел перегнуть.

— Да, вот именно. Правильно говорил Фридрих Энгельс: «Труд создал человека».

Через неделю наш экипаж испытывал новый кран. Испытывали мы его в обеденный перерыв — не хотели, чтобы о нашей затее узнали раньше времени. На случай пожара у плоскостей поставили огнетушители. Брякин, заложив руки в карманы, расхаживал у самолета. Я забрался в кабину. На месте пускового насоса была маленькая, похожая на циферблат карманных часов панелька с градуированной шкалой. В центре ее торчал металлический флажок. Мокрушин дал мне знак начинать испытание.

— От винта!

— Есть от винта!

Мокрушин вобрал голову в плечи, сделавшись похожим на нахохлившегося галчонка, и отвернулся. Но вскоре все же стал боком, желая и боясь увидеть результаты своего труда.

Я поставил флажок на деление с цифрой 1. Было слышно, как бензин — словно кто-то подсасывал его — побежал по тонким заливным трубкам к двигателю.

Через секунду я повернул рычаг на второе деление. Теперь по другим трубкам в цилиндры ринулся чистый воздух. И сразу же автоматически включились оба магнето. Винт сделал пол-оборота, запищали, вступив в действие, вибраторы. Мотор дал вспышку. Из выхлопных патрубков вылетело несколько сгустков насыщенного маслом дыма, самолет содрогнулся, и мотор уверенно замолотил винтом воздух.

Мокрушин стоял в стороне, растерянно радостный и счастливый.

Потом новый запуск опробовал Герасимов. Он все проверял основательно, не спеша, то и дело засекая время на подаренных командованием часах.

— Ну как? — раздалось сразу несколько голосов, когда он вылез из кабины на плоскость.

— Все нормально! Из-под накидной гайки крана воздух травит, так это дело десятое — сальник заменим.

Мы заулыбались, зашумели, а Лерман не преминул высказаться:

— Нужно ходатайствовать, чтобы изобретение Мокрушина было рассмотрено в высших инстанциях. Я лично сегодня же информирую об этом газету!

XII

Заслонясь рукой от солнца, я следил за барражирующим в небе истребителем. Он был так высоко, что казался едва видимой точкой и гул моторов не долетал до земли. Только длинная пенистая полоса, будто застывший след, росла и росла в небе. На аэродроме стояла тишина, какая всегда бывает, когда машины подготовлены и летчики уже забрались в кабины и ждут сигнала. Ждут его и механики, укрывшись от жары под плоскостью, коротая время за разговорами.

Над стоянкой пронеслась четверка штурмовиков. Голоса под плоскостью потонули в реве моторов. «Отработали», — подумал я и прикинул, через сколько времени сам буду на полигоне.

На последних бомбометаниях я бросил фугасы в белый свет, как в копеечку. Комэск Истомин сказал:

— Вы не гасите инерцию от разворота, когда вводите самолет в пикирование. Потому и не можете правильно прицелиться.

Это верно. Кажется, нужно бы еще рулями уточнить наводку, а земля уже совсем близко, и торопишься сбросить бомбы. А потом резкость эта — никак не привыкну нажимать боевую кнопку на штурвале без усилия, чтобы самолет не «клевал» при сбрасывании бомб… Наверное, подчиненные смотрят на меня так же, как я с недавних пор на майора Сливко — человека, с которого не надо брать пример.

Чем больше узнавал я майора, тем сильнее убеждался, что помыслы его ограниченны.

Я часто вспоминал короткий разговор майора с Истоминым на юбилейном вечере.

— Давай по единой, Виктор Михайлович, — предложил Сливко, наливая коньяк. — За тех кто принес полку славу!

— Конечно, конечно, — сказал Истомин смущенно: он не участвовал в боевых операциях полка. Однако, прежде чем выпить, заметил: — Старая слава на новую опирается.

Майор, опрокинув в рот рюмку, спросил с усмешкой:

— О какой, собственно говоря, новой славе идет речь, капитан?

— О военной, конечно.

— Военная слава родится на войне. — Сливко встал. Ордена его веско звякнули.

Поднялся и командир эскадрильи. Медаль «За победу над Германией» одиноко висела на его груди.

— Советую, майор, забыть эту философию, — проговорил он твердо, — Должен сказать вам…

— Можешь не продолжать, — перебил Сливко. — Не проявляю, в общем, интереса к опыту других, не рассказываю, в частности, о своем. Это мне, собственно говоря, уже сообщали. Что еще?

— Одно из двух. Или честная, в меру своих сил, работа или пенсия.

Сливко дернулся.

— Почему плохо летают летчики вашего звена? — продолжал Истомин, глядя на майора в упор.

— Рожденный ползать, летать не может. «Ну, нет! — думал я. — Мы можем летать».

Я, по совету Истомина, стал обращать больше внимания на теорию, читал специальную литературу, делал выписки. После получения задания, как и прежде, залезал в кабину и мысленно проделывал те упражнения, какие нужно будет выполнить в воздухе, старался найти самый правильный вариант.

Вот и сейчас, получив задание, я проверил стрелковое и бомбардировочное вооружение, техническое состояние авиабомб, потом вычертил глиссаду пикирования, сделал расчеты бомбометания.

В воздухе рассыпалась ракета.

— От винта! — командую я.

Шипит сжатый воздух в цилиндрах двигателя, пищит вибратор, самолет вздрагивает, встряхивается, как огромная птица. С острой кромки крыла срываются капли росы, и вот уже винт чертит в воздухе серебряный круг.

Я выбрасываю руки в стороны. Это сигнал Мокрушину, чтобы отнимал от колес колодки.

Умственная гимнастика не прошла бесследно. Бомбил и стрелял я в этот день хорошо.

С какой радостью докладывал я командиру эскадрильи о выполнении задания!

— Ну что ж, Простин, теперь я вижу, что из вас может получиться охотник-снайпер, — спокойно сказал Истомин. — Со временем включим вас в группу.

Как я был благодарен Истомину! Мне хотелось пожать ему руку, поблагодарить за ободрение.

— Когда же это произойдет?

Я все теребил ремешок планшета, и он оборвался.

— Ну, если вам некуда девать силу, придется поторопиться, — улыбнулся Истомин. — А то вы все обмундирование попортите! В общем, через полгодика мы вернемся к этому разговору. Продолжайте совершенствоваться, все зависит от вас.

— Есть продолжать совершенствоваться!

В тот же день я пробрался в стрелковый класс и с завистью смотрел, как молодые снайперы работали на стрелковом тренажере. Тренажер этот находился в стадии освоения, заниматься на нем пока разрешали только снайперам.

Окна в классе были завешены одеялами, стоял полумрак. В широкой кабине тренажера, напоминающей кабину летчика, сидел снайпер. На небольшом возвышении сзади кабины за пультом управления расположился руководитель тренажа — капитан Кобадзе.

На летчике — шлемофон, на руководителе — наушники. Переговариваются они между собой, как подобает в воздухе, — по радио.

Руководитель тренажа говорил:

— Летчик Приходько, вас наводят на самолет противника. Определите его тип, согласно этому подготовьте прицел к работе и ведите огонь на уничтожение. Учтите, в боекомплекте у вас осталось всего сорок снарядов.

— Понял, — ответил летчик.

Кобадзе включил тумблер. На большом экране, натянутом перед кабиной летчика, появился маленький серебристый силуэт самолета противника.