Борис Ямпольский - Мальчик с Голубиной улицы

Учитель медленно приоткрыл глаза и посмотрел на мальчиков тусклым, потусторонним взглядом.

— Откройте книги и сидите смирно.

И, маленький, весь заросший бородой, он, подняв указательный палец, данный ему богом, чтобы указывать детям на его творения, стал рассказывать о золотом веке величайшего из великих, мудрейшего из мудрых царя Давида.

Учитель вел свой рассказ о царе Давиде, я дремал, и голос его доносился сквозь тысячелетия, будто из дворца Давида.

…Меня разбудила музыка. В маленькое низкое окошко мы увидели: по улице шел солдатский духовой оркестр. Медные трубы были повязаны алыми бантами, а за трубачами с красным знаменем шли парубки с завода Мельцера — в кожаных тужурках, в пальто, в свитках, перепоясанные патронташами, с русскими и австрийскими винтовками, а то и без винтовок, с одним штыком.

Вооруженные шли сегодня открыто, весело, шумно и несли яркий, издалека видный плакат: «Напором смелым, усилием дружным мы Капиталу сотрем главу».

Барабаны гудели, трубы так ревели, что в небе рассеялись тучи, и взошло солнце.

— Учитель, золотой век! — закричали мальчики.

— Не о том золотом веке, что там, а о том золотом веке, что тут, надо знать, — сказал учитель и постучал по книге.

У учителя были, наверное, очень странные очки. Когда он смотрел в книгу, все представлялось ему в увеличенном виде: огромные всадники на огромных конях, как тени, скакали по ее страницам. Учитель рассказывал нам про богатыря, от одного крика которого враги валились как подкошенные и зубы у них выскакивали из челюстей и рассыпались по полу, и всякий, на кого он бросал взгляд, даже птицы, летящие по воздуху, обращались в груду костей.

По ходу рассказа или чтения учитель подпрыгивал на стуле, вскрикивал и даже мяукал от восхищения, плакал настоящими слезами и, подбадривая исторических героев и мудрецов, давал им советы, исходя из современного опыта. И все было так живо, так гремело, что учитель быстро уставал, точно сам носился на буйном коне, и от усталости дремал в кресле, пока мальчики не будили его криком: «Учитель, потоп!»

Но стоило только учителю оторвать глаза от книги и взглянуть через те же очки в окошко, на улицу, как все, словно в обратной стороне бинокля, ужасно уменьшалось. Люди казались ему жалкими, ползущими по былинке бытия божьими коровками. И вот именно этой науке проникновения и растворения в исчезнувшем мире он и учил маленьких детей, в том числе и меня.

— Дети, смотрите в книгу и не смотрите в окно, — сказал учитель.

Мальчики снова расселись по партам и уткнули лица в желтые страницы.

— А ты смотришь в книгу, а видишь барабанные палочки, — сказал мне учитель.

— Я вижу книгу, учитель, — сказал я.

— Ну, хорошо, хорошо, я уже вижу, что ты видишь.

Я был, по мнению учителя, странным мальчиком. Один удар барабанной колотушки заглушал для меня всю историю от Навуходоносора до наших дней.

Скоро я убежал на улицу, бросив маленького учителя с огромными очками на носу. А он, привыкший к исчезновению и превращению в прах целых царств, и не заметил исчезновения маленького мальчика.

Я побежал на звуки музыки. Высокая, до неба, мельница, вся белая от муки, теперь не грохотала, а была тихой-тихой, и рабочие мельницы, и грузчики, и биндюжники у белых фур, и мужики в белых свитках — все стояли на площади, слушали музыку и чего-то ждали. Народ все подходил и подходил.

На балконе второго этажа конторы появились солдаты с алыми полосами на шапках, и среди них наш ночной гость, которого все теперь звали Ездра-кузнец.

Он снял свой картуз, он поднял руку, и стало так тихо, что слышно было, как вдали стучала крупорушка.

— То-о-варищи… Гра-а-ждане! — И стало еще тише; звенел и перекатывался голос, и гремело дальнее эхо: — То-о-варищи!.. Ни в одной революции не побеждали словами. Да здравствует Красная гвардия!

— Долой жовто-блакитников! — закричали на площади.

— Долой, долой буржуев!

Падали желтые и красные листья. Мальчики ловили их и прикалывали к шапкам, как кокарды, а девочки прятали в книги, где рассказывалось о таком же ушедшем лете, о других ушедших годах. И через много-много лет эти желтые сухие листья говорили им больше, чем вся книга, больше, чем книги всего света, вместе взятые.

Где-то далеко играла музыка.

Мальчики с красными кокардами на шапках строились на улице и с палками вместо ружей маршировали вдоль домов: «Ать-два! Ать-два!..»

Вот когда в картузе с красной кокардой я и появился на парадном крыльце господина Бибикова.

На дубовых дверях висел звонок — трехголовый медный дракон с открытой пастью и высунутым языком, за который и надо было дергать.

Удивительные сны снились, наверное, этому трехголовому дракону, но ни одной из его голов никогда не снилось, что такой мальчик, как я, дерзко схватит его за язык и растрезвонит об этом по всему дому. И уже неуверенный в себе, он смотрел на меня во все глаза, как бы спрашивая: «Дракон я теперь или уже не дракон?»

На звонок вышел Котя в гимназической фуражке.

— Тебе чего надо?

— А ты чего задаешься? — сказал я.

— Уходи! — закричал Котя.

— А вот не уйду, попробуй меня прогнать.

Где-то вдали началась перестрелка. И вдруг на улице показались «вольные казаки» с желто-голубыми значками на черных пиках.

Котя захлопнул дверь.

Я услышал горячее дыхание казацких коней, запах пота. Меня захлестнуло пылью.

— Открой, открой! — стучал я в парадную дверь.

Но дверь молчала, и драконы мрачно, отчужденно глядели на меня.

Казаки проскакали, и снова стало тихо. Откуда-то вынырнул Микитка с ржавым штыком за спиной, как настоящий солдат.

— Заварушка! — радостно закричал он.

Котя услышал голос Микитки и открыл дверь.

— Где заварушка?

— Буржуй, — сказал Микитка.

Котя возмущенно ударил себя в грудь:

— Кто, я — буржуй?

— А не то я буржуй?! — Микитка тоже ударил себя в грудь.

Так они стояли друг против друга и смотрели ненавидящими, непрощающими глазами.

— Да что с тобой канителиться, — сказал Микитка и сплюнул сквозь зубы. — Айда на крышу! — крикнул он мне.

Всегда, при всех событиях, на крыше, там, близко к небу, все виднее и яснее. Уже на темной, нагретой солнцем крутой чердачной лестнице будто отрываешься от земли и переходишь в новый, фантастический, смелый мир.

Таинственный, хватающий за душу сумрак, обмазанные глиной дымоходы, и между толстых балок — паутина, похожая на спящих летучих мышей.

— Почекай, — говорит Микитка и сам лезет на крышу. Потом над головой открывается окно, в глаза ударяет ослепительный ультрамариновый свет неба, и на этом фоне появляется лохматая голова Микитки.

— Слушай сюда!

Крыша пахнет солнцем и суриком, кружится голова.

Далеко-далеко, на все четыре стороны, нежданный мир чужих крыш — красные, зеленые, голубые и черно-соломенные, похожие на разваленные гнезда.

А там уже и река. Как далеко до нее пешком, по земле, и как близко, если бы лететь. А за нею голубеют поля — влажные, туманные, сливаясь с небом и облаками, За полями стоит темный-темный лес, и в нем живет медведь.

— Давай, — говорит Микитка.

Осторожно цепляясь за горячую, гремящую кровлю, я лезу на самый верх, к коньку, к трубе, где пахнет дымом.

Голуби, постукивая костяными лапками, бегут навстречу и, сверкнув белыми крыльями, взмывают и зовут за собой в лазурь. Слышится дальняя стрельба, и кажется, будто кто-то ходит по крышам города.

— Где же бой? Я не вижу боя! — кричу я.

— Гляди лучше! — говорит Микитка.

Синева неба, и сверкание солнца, и вольный ветер высоты сливаются с дальней перестрелкой. Так вот она какая, революция!

Глубоко внизу, как на дне колодца, появляется маленький, в черной крылатке, в черном котелке, с черным зонтиком, господин Бибиков.

Придерживая рукой котелок, он внимательно осматривает чердачные окна, крыши.

— Буржуй! — кричит Микитка.

— А, это ты, байстрюк!

— Я! — дерзко отвечает Микитка.

— Эй, Микитка, смотри! — кричит Бибиков.

— А чего смотреть?

— Эй, Микитка, плохо будет!

— Теперь уж не будет. — Микитка равнодушно сплевывает вниз.

— Будет, будет! Ты только сойди! — кричит Бибиков.

— А я не сойду!

— Сойди, немедленно сойди!

— Ох-хо-хо! — кричит в ответ Микитка.

— Ох-хо-хо! — повторяю я за ним.

— Ох-хо-хо! — гремит и хохочет все вокруг.

Низко, над самой головой, плывут облака.

— Буржуй! Буржуй! — несется уже и с соседних крыш.

А Микитка выставил штык и, направив его, как ружье, на Бибикова, целится и объявляет:

— Пли!

— Пли! Пли! — откликаются мальчики со всех крыш, расстреливая Бибикова.