На широкий простор - Якуб Колас

Небо на востоке начинало светлеть. Повеяло утренним холодком. Окропленное росой поле дышало сыростью. Кое-где послышались голоса ранних жаворонков. Кругом было тихо и безмятежно. То здесь, то там в предрассветном сумраке возникали деревни с ветряками. Ветряки, как грозные стражи-часовые, подняв руки, стояли возле деревенских околиц.

Сергей Коряга, плотно сжав губы и сдвинув брови, думал свои невеселые думы. Злоба и ненависть охватывали его при одной только мысли, что ему придется стоять перед офицерами, которые будут расспрашивать его, стараясь собрать сведения о том, где их войска, кто он сам и тому подобное.

А узнают, что он коммунист, — тогда конец! И ему так сильно захотелось жить, захотелось быть свидетелем той жизни, которую принесут с собой коммунисты, и того нового, во что выльется эта жизнь! А он, по правде говоря, еще и не жил. Сначала скитанье по острогам в царское время, работа в партии, потом война… Никогда раньше не думал он о смерти, а вот теперь она пришла ему на ум.

Сергей искоса оглядывал своих конвойных, незаметно шевелил связанными руками, пробуя, насколько крепко они связаны, и окидывал взором милые, манящие дали, что вырисовывались все отчетливей и отчетливей, озаренные ясной улыбкой нового дня…

Эх, умелыми руками связали его! И трудно убежать теперь… Нет, лучше подождать — вдруг подвернется удобный случай. Не может быть, чтоб он еще не пожил на свете.

Стараясь придать более веселое выражение своему лицу, Сергей сказал:

— Эх, братцы! Закурить бы, эх закурить!

— Да, это, пожалуй, не помешало бы, — проговорил старший, Булякин.

Перед ними стояла старая развесистая верба. Поравнявшись с нею, Булякин весело, шутливо скомандовал:

— Стой! Оправиться, закурить!..

— Вот это команда! — отозвался Петручок.

Конвойные остановились под вербой, достали кисеты и начали вертеть папиросы. Коряга сидел со связанными руками, ожидая, что будет дальше. Самому не хотелось просить, чтоб ему развязали руки.

— А ты почему не робишь папиросы? — сбиваясь на украинский говор, спросил его Охрименко, не то чтобы посмеяться, не то чтобы привлечь общее внимание к связанным рукам Коряги.

— Чудак ты, — ответил ему Петручок, — разве не видишь, что у него руки связаны?

— Так как же он закурит? — вопросом ответил Охрименко.

Охрименко и Петручок взглянули на Булякина.

Булякин видел, что слово теперь за ним. Ему и нравилось, что он тут имеет наибольший вес, но он и не забывал, что на нем лежит главная ответственность и ему доверен пойманный коммунист.

— А ты не убежишь? — спросил Булякин Корягу.

— Куда он тут убежит? — ответил за Корягу Охрименко. — И десяти шагов не пробежит, как я посажу его на мушку. Я за сто шагов сниму ворону, не то что человека, — на всякий случай прибавил Охрименко.

— Вас тут трое, а я один; у вас винтовки, а у меня голые руки, да и то теперь связанные, — ответил Коряга.

— У них такие дела решаются голосованием, — обратился Булякин к конвойным, — давайте и мы проголосуем. Кто за то, чтоб развязать его?

Охрименко и Петручок подняли руки.

— Большинством голосов постановлено развязать.

Не ожидая приказа, Петручок стал развязывать Сергею руки. Охрименко пододвинул ближе к нему кисет с махоркой.

— Ты, брат, гляди у меня, — заявил Коряге Булякин, — и не пробуй убегать. Мы тоже служим и службу свою знаем, а наших шомполов ты на своей спине не унесешь.

Свернули папиросы. Вспыхнула спичка в руках Петручка бледно-красным язычком пламени, и скоро синие колечки махорочного дыма стали медленно подниматься вверх, к ветвям старой вербы, и огоньки папирос, как звездочки, поблескивали то у того, то у другого солдата как знак согласия и мира.

— Убежишь, — в раздумье, как бы в ответ на свои мысли, начал Охрименко, — мало ли шатается теперь нашего брата? Вот и ваши красные — их тут каждый день встретить можно, идет себе без всякого конвоя… Там плохо, тут плохо. Тьфу! — Охрименко крепко, по-солдатски выругался и махнул рукой.

— Война, брат, — вставил слово Коряга.

— Это война? — презрительно спросил Петручок. — Кому нужна такая война? Тебе, Булякин, она нужна? Тебе, Охрименко, или мне она нужна?.. Да пропади она пропадом, холера их всех побери! Все они за народ идут. Думается, этому народу и помирать не надо. А народ своей кровью и костями удобряет землю, кормит вшей, дохнет с голоду, от тифа и сам себя уничтожает; и водим мы сами себя, как арестантов. Сегодня тебя поймали, ведут под штыком, завтра меня… Эх, братцы, была бы моя Гродненщина поближе — полетел бы я туда. В лес бы забрался, никаких чертей не хотел бы знать, чтоб им… Так, брат, или не так? — повернулся Петручок к Сергею Коряге, но потом, словно спохватившись, добавил: — Ты, может, из каких-нибудь важных панов, сам, может, какое начальство, так тебе могло и не понравиться что-нибудь из того, что я сказал. Говори, брат, я объявляю полную свободу слова под этой вербой.

Коряга слушал, что говорил Петручок, и хмурился. А когда тот кончил, он заметно повеселел.

— Нет, браток, я не из панов и не из начальства. Я сын будочника, и отец мой мужик, служил когда-то на железной дороге, а где он теперь, не знаю; и ты, брат, наверное, ничего не знаешь о своей родне. Я очень рад, что мы с тобой почти земляки, — мой отец жил на пятом разъезде от Пинска, туда, к Бресту, а сам я был рабочим железнодорожных мастерских на станции Пинск.

— Да и я оттуда недалеко, — откликнулся Охрименко. — Я с Волыни!

— Так вот где мы познакомились: под этой вербой! — весело проговорил Коряга. Настроение его поднялось, а в сердце снова ожила надежда на то, что дела его поправятся.

— А может, если не земляк, так близкий наш сосед?

— Я курский, — ответил Булякин.