Николай Глебов - В степях Зауралья. Книга вторая

— Дробышева, выходите! — Дежурный контрразведки пропустил вперед себя девушку и, вынув из кобуры наган, направил-дуло в спину заключенной.

Поднявшись этажом выше, он указал на дверь начальника контрразведки Госпинаса.

Перешагнув порог, ослепленная ярким светом ламп, девушка зажмурилась, но снова открыв глаза, в ужасе прижалась к косяку: на полу, недалеко от дивана, лежал Виктор. Одежда на нем была порвана, спина была исполосована нагайками. Правый глаз, под которым виднелся огромный синяк, был закрыт.

На диване сидел следователь контрразведки Гирш. Рядом с ним лежала окровавленная нагайка с прилипшим к ней пучком человеческих волос.

У стола, заложив по привычке руки за спину, стоял Госпинас. Зеленый свет абажура падал на его испитое, с глубокими впадинами глаз лицо, напоминавшее маску мертвеца.

Госпинас уставил немигающие глаза на девушку и, кивнув головой в сторону лежавшего Словцова, спросил:

— Узнаете?

Нина не ответила.

— Чистая работа? Как вам нравится наш гранд-отель? — Глаза Госпинаса прищурились. — Правда, там есть маленькое неудобство — крысы, но, к сожалению, они сегодня, сыты и, видимо, вас беспокоили мало?

— Что вы хотите от меня? — вяло спросила Дробышева.

— Пардон, несколько минут терпения, — глаза Госпинаса сузились, как у кошки. — Поручик Гирш, — повернулся он к сидевшему на диване офицеру, — вы невежливы, предложите даме место.

Гирш вскочил, кривляясь, шаркнул ногой.

— Бон суар, мадемуазель. Комман ву репозе-ву?[5] — спросил он по-французски и, хлопнув нагайкой по голенищу сапога, улыбнулся.

Не ответив, Нина тихо опустилась на колени перед Виктором, поправила его волосы и долго смотрела на измученное лицо.

— Трогательная идиллия, — прошипел Госпинас и крикнул свирепо: — Стать к дверям! Вы не в партийном комитете!

Девушка бережно опустила голову Словцова на пол. Лежавший сделал слабое движение рукой и открыл здоровый глаз.

— Начнем, господа, — обратился Госпинас к офицерам.

Те подошли ближе к столу.

— Я последний раз спрашиваю, Словцов, намерены вы изменить свои взгляды и итти добровольцем в армию? — слегка барабаня пальцами по столу, спросил Госпинас.

— Нет, — послышался ответ.

— Намерены вы сказать имена челябинских коммунистов?

— Нет.

— Так. А вы, Дробышева? Все еще упорствуете?

— Место типографии я не скажу, своих товарищей не выдам, — твердо произнесла Нина.

— Что ж, придется к вам обоим применять один метод развязывания языка… Раздеть большевичку! — крикнул Госпинас офицерам. — Яхонтов, держать Словцова! Гирш, за работу.

Госпинас рванул Нину от Виктора, вцепился в ворот кофточки. Нина услышала треск ткани и, оттолкнувшись, прикрыла руками грудь. Гирш взмахнул нагайкой.

— Словцов, имена коммунистов, и Дробышева будет на свободе!

Защищая лицо от ударов, девушка крикнула:

— Виктор!

Словцов бился в руках державших его офицеров. Казалось непонятным, откуда бралась сила у этого хрупкого на вид человека. Наконец ему удалось вырваться, и он бросился на Гирша.

Началась свалка. Разъяренные контрразведчики били Виктора чем попало. Госпинас спокойно курил, наблюдая происходящее.

— Дробышева, скажите адрес типографии, и Словцова мы оставим, — бросил он резко девушке.

— Нина! — в голосе Виктора послышалось приказание.

— Нина! — еще раз крикнул он и упал. Голос товарища придал девушке силы.

— Мерзавцы! Вы думаете побоями сломить наш дух, нашу веру в победу коммунизма, так знайте, — голос Нины зазвенел, как натянутая струна, — ваша гибель неизбежна!

Глава 21

Весной 1919 года Виктора Словцова, Нину Дробышеву и значительную часть арестованных челябинских коммунистов отправили в Уфимскую тюрьму, где в то время находился военно-полевой суд.

Поезд с заключенными шел до Уфы трое суток. Ночью стояли на глухих разъездах, дожидаясь рассвета. В темноте ехать было небезопасно, тем более, что контрразведка получила сообщение о готовящемся на поезд нападении миньярских рабочих. Мимо мятежного завода проехали с бешеной скоростью. В паровозной будке сидели вооруженные до зубов два колчаковских офицера и следили за каждым движением машиниста. Усилена была и охрана вагонов. Толстые железные решетки на окнах, часовые у дверей, в проходах, в тамбуре, офицерский контроль лишали заключенных возможности побега.

В Уфе арестованных принял конвой из казаков.

Дробышеву, как важную преступницу, поместили в одиночку, рядом с карцером. В углу — железная кровать, над ней, почти под самым потолком, виднелось маленькое оконце, через которое пробивался в камеру слабый свет.

Нина опустилась на койку и задумалась. Вспомнилась записка неизвестного коммуниста, найденная еще в Зауральской тюрьме: «…Я знаю, я верю — старый строй рушится, обломками убивая нас. Но нас много, все новые и новые силы идут под Красное знамя»… — прошептала Нина вслух слова убитого и выпрямилась.

Долго стояла у окна, через которое был виден небольшой кусок неба, окрашенный в мягкие вечерние тона. Солнце бросило прощальные лучи на землю и скрылось. Камера погрузилась в полумрак.

Скрипнул засов. Вошла надзирательница с куском хлеба и миской тюремной баланды из смеси картофельной шелухи с гнилой, капустой. Нина пожевала твердый, как камень, маленький кусочек хлеба и улеглась. Ночью ее вызвали в контрразведку. Переступив порог комнаты, девушка в изумлении посмотрела на сидевшего за столом следователя.

— А, землячка! — на холеном лице контрразведчика появилось нечто похожее на улыбку. — Не узнаете?

— Нет… — отрицательно покачала головой девушка и подумала горько: «Значит я и теперь нахожусь в ведении челябинской контрразведки».

— Гирш Иван. Мы встречались с вами у Госпинаса. По-моему, вы не должны забыть! — заметил следователь с сарказмом. — Правда, там пришлось прибегнуть к маленькой экзекуции, но здесь, я надеюсь, мы договоримся, как порядочные люди…

— Странное у вас представление о порядочности, — усмехнулась Нина. — Бить беззащитную девушку, бить до потери сознания только лишь за то, что она не разделяет ваших взглядов, это вы считаете порядочностью?

— А вы как бы назвали? — сохраняя напускное спокойствие, спросил Гирш.

— Подлостью! — четко ответила Нина.

— Молчать! — поднявшись со стула, следователь грохнул кулаком по столу. — Вы забываете, что находитесь в моих руках! Прошу отвечать на вопросы, — усевшись на стул, Гирш подвинул к себе лист бумаги.

— Имя, отчество, фамилия?

— Нина Михайловна Дробышева.

— Возраст?

— Двадцать шесть лет.

— Партийная принадлежность?

— Член Российской Коммунистической партии большевиков.

— Какие должности занимали при Советской власти?

— Ответственный секретарь Челябинского горсовета.

— Партийные поручения.

— Не скажу.

Гирш удивленно посмотрел на Дробышеву:

— Я вас последний раз спрашиваю: будете отвечать или нет?

— Нет.

Исписав лист бумаги, контрразведчик подвинул его Дробышевой:

— Распишитесь.

Девушка внимательно прочитала протокол и положила его обратно перед следователем.

— Я не торгую интересами народа. Вы хотите меня купить, обещая свободу, купить ценой крови моих товарищей по борьбе, так знайте, — Нина возвысила голос: — этому никогда не бывать!

— Но тогда вас ждет смерть!

— Да! — И, как бы отдаваясь своим мыслям, поникнув головой, девушка заговорила тихо:

— Я знаю, скоро смерть. Я знаю, что на земле будет иная, радостная жизнь и что солнце будет освещать вершины Урала, зальет светом просторы Сибири… Тьма уйдет, я глубоко верю, что будущее поколение не забудет наших страданий… Я иду на смерть честным человеком. И вам меня не сломить!

— Очевидно, я вас вызываю последний раз, — сказал Гирш. Поднимаясь из-за стола, кивнул надзирателю:

— Отведите заключенную в камеру.

Глава 22

Утро застало Нину стоящей у окна. Через решетку в камеру лилась теплая волна воздуха.

Среди старого бурьяна пробивалась молодая зелень. Ласково светило майское солнце, заливая сверкающим теплом улицы, дома, широкую реку, затон и поля.

«Наверное, там в Зауралье цветут подснежники. Но не для меня пришла весна. Не согреть ей сердце. Нет…»

— Будь вы прокляты, убийцы! — Нина с силой сжала виски и отошла от окна.

Через два дня ее снова вызвали на допрос. Вместо Гирша за столом сидел какой-то важный военный с обрюзгшим лицом.

— Дробышева? — перелистывая лежавшее перед ним «Дело», спросил он.

— Да.

Он поднял на заключенную водянистые глаза.

— Виктора Словцова знаете?