Сергей Алексеев - Наш колхоз стоит на горке

— Здоровая. Местами красивая. А все же до наших Березок ей далеко. Воздух там не тот. Дышать без привычки трудно. И ходить по улицам там опасно — милиция люто штрафует.

Зато от выставки старик пришел в небывалый восторг. Был он в эти дни, как никогда, разговорчив, со всеми знакомился и каждому встречному рассказывал про Березки. Бегал по выставке, как молодой, всех поражая и шляпой и «бабочкой».

Тут на выставке и произошла у деда Опенкина неожиданная встреча. Повстречался ему их бывший председатель, Рыгор Кузьмич Губанов. Рыгор Кузьмич долго не мог признать деда.

— Да я тот самый, — объяснял старик, поправляя «бабочку». — Опенкин моя фамилия.

— А! — воскликнул Губанов. И страшно обрадовался: — Сивый мерин!

Дед хотел обидеться за прошлую кличку. Но в тоне Рыгора Кузьмича звучала такая искренняя радость, что дед не обиделся и ответил.

Рыгор Кузьмич живо интересовался делами в Березках:

— Ну как там ваш табун?

Спрашивал бывший председатель о Червонцеве, о тетке Марье, о Степане Козлове: мол, все такой же лодырь или исправился? Просил от него всем кланяться.

Оказалось, что Губанов колхозными делами уже не занимается. Вернулся на конный завод. За выведение новых пород лошадей он и попал на выставку.

Прощаясь, Рыгор Кузьмич сказал:

— Передай новому председателю: нужны будут кони — доставим аллюром.

Рассказал дед Опенкин в Березках об этой встрече. Невольно все вспомнили старое. Невольно заговорили и о Степане Петровиче. Да, многое изменилось за эти годы у них в Березках.

Тайное угощение

Мечта о Доске почета по-прежнему не давала дяде Грише покоя. На следующий год он с еще большим усердием взялся за работу.

— Ишь резвый! — говорил дед Опенкин.

Выработал дядя Гриша на этот раз триста сорок трудодней. Так что никаких недоразумений не было.

Опять дядя Гриша ходил к тому месту, где висела доска. Опять любовался собой и следил, многие ли люди на его портрет смотрят. Снова ездил в Дубки и Грибки к свояку и к куму, приглашал тех приехать в Березки и тоже посмотреть на его портрет.

Однажды к доске подошел дед Опенкин, как раз в то время, когда крутился здесь дядя Гриша. Посмотрел старик на дяди Гришин портрет, посмотрел и на дядю Гришу.

— Похож, — заявил. — Однако в жизни выглядишь ты, Гришка, намного лучше.

Дядя Гриша заулыбался.

— А все же портрет тоже хороший, — продолжал старик. — Жаль, что висеть недолго.

Дядя Гриша насторожился.

— По закону парности, — заявил дед Опенкин, — должон ты, Гришка, второй раз слететь с этой доски.

И снова, представьте, накаркал, как и тогда Филимону Дудочкину.

Виною всему оказался Яшка Подпругин. Тот самый Подпругин, который, в отличие от Павла Корытова, так и остался Яшкой.

Яшка Подпругин варил самогон. И для себя, и для тайной продажи. Дважды его штрафовали и, казалось, добились успеха. Притих на время Яшка Подпругин. Но прошло недолгое время, и заметили снова люди, что винный запашок постоянно идет от Яшки. Значит, гонит по-прежнему он самогон. Но сколько раз ни заходили к нему в избу, никаких примет самогоноварения.

И вот однажды дядя Гриша, во время одной из грибных прогулок, блуждая по дальнему лесу и спустившись осторожно в лощину, заметил маленькую землянку. Труба торчит над землянкой. Из трубы подымается дым. Заинтересовался дядя Гриша, подошел к двери, заглянул внутрь. Видит: сидит в землянке Яшка Подпругин, а перед ним аппарат для самогоноварения.

Перепугался Подпругин, увидя дядю Гришу, а затем расплылся в улыбке:

— Заходи, заходи, Григорий Данилович. Заходи — гостем любезным будешь.

Дядя Гриша зашел. Яшка Подпругин немедля преподнес ему шкалик. Пытался дядя Гриша отказаться, но как-то у него не получилось. Не устоял он против хмельного угощения. Выпил шкалик, второй и третий.

Возвращался дядя Гриша домой с покрасневшим носом и даже песню запел по дороге.

На следующее утро, конечно, о случившемся дядя Гриша посожалел. «Зачем пил, — сокрушался он, — зачем не удержался?» Нужно было бы в селе рассказать о Подпругине, но теперь после угощения делать это было как-то неловко. Дядя Гриша махнул рукой и решил смолчать. Мало того. Еще дважды в лес в гости ходил к Подпругину.

Все тайное рано или поздно становится явным. Так и тут. Недолго продержалась лесная землянка Подпругина неоткрытой.

Привлекли Подпругина к ответу за тайное самогоноварение.

Виновный стал выкручиваться.

— Почему тайное? — заявлял он. — Никакое не тайное. Люди об этом знали.

Стали выяснять, кто знал.

— К примеру, хотя бы Григорий Данилович, — ответил Подпругин.

Вот тут-то и слетел дядя Гриша вторично с Доски почета.

После этой истории правление колхоза вынуждено было внести и еще одну поправку в порядок выдвижения кандидатов на Доску почета. Мало того, чтобы человек выработал предусмотренную норму трудодней. Мало того, чтобы качество работы было отличным: будет учитываться также и то, как ведет себя в жизни тот или иной член артели.

Боевая медаль

Дела в Березках заметно сдвигались всё к лучшему и к лучшему. Особенно хорошо они обстояли у Нютки на ферме. И с надоем коров, и с ростом молодняка.

Осенью пошли слухи, что лучших животноводов будут представлять к награждению орденами и медалями.

Слухи скоро подтвердились. Не только Березки, но и весь район, и вся область шли успешно по сдаче государству мяса и молочных продуктов. Поэтому животноводов и решили отметить.

От Березок к наградам были представлены Нютка, зоотехник, тетка Марья и еще шесть человек. Награждение по области было массовым.

Дед Опенкин пронюхал и тоже предъявил свои права на награду.

Дело в том, что последние два года дед увлекся разведением в Березках, как он сам говорил, «индейской птицы», то есть индюков и индюшек, и добился успехов достойных. От их распродажи колхоз имел необычайно высокий доход.

— Так награда же животноводам! — объяснил деду Савельев.

— А я что, не животновод? — отвечал дед.

— Индюк — это птица, — сказал Савельев.

— Вот и не птица, — оспаривал дед. — Птица — это курица, утка. А индюк — это животное. Да оно же и по размерам видно.

Конечно, за работу свою дед награды заслуживал. Но ведь действительно не назовешь индюка коровой! А награждали животноводов.

Пытался Степан Петрович уговорить деда, чтобы тот подождал: будут, наверное, и на будущий год награды. И, возможно, как раз за птицу, и вот тогда спора никакого не будет. Он, председатель, первым проголосует за деда.

Но старику, как всегда, не терпелось.

— А вдруг я помру? Нет, пиши меня в этот год!

— Да не дадут тебе награды, — объяснял Савельев. — Не дадут. В районе или в области все равно вычеркнут.

— А вот и дадут, — уверял дед. — Может, другим не дадут, а мне непременно. Разберутся в верхах и присудят.

До того пристал старик и к Савельеву, и к Червонцеву, и к другим членам правления, что те в конце концов не устояли. Внесли деда Опенкина в список как кандидата на медаль.

Далее события развернулись так. Из колхоза списки пошли в район. Из района (дед удержался) в область. В области списки представленных к наградам стали резко сокращать. Особенно по тому району, в котором находились Березки. Район плохо справился с зерновыми. Вот и решили наказать животноводов. Вычеркнули всех до единого. Однако когда дошли до имени деда Опенкина и прочитали, за что дед представлен к награде, то, во-первых, усмехнулись, а во-вторых, решили в списке его оставить. Разведение индюков в той области было редчайшим случаем. Индюки и вывезли деда.

В Березках все были поражены. Дед тоже.

Вручили Опенкину медаль в области на совещании передовиков.

Вернувшись в Березки, старик заявил, что медаль у него боевая.

— Боевая, — усмехнулся Савельев. — Боевая. С боем досталась.

Но старик имел в виду совсем другое. Стал он доказывать всем, что эта медаль его дожидалась без малого двадцать лет и награжден он ею вовсе не за индюков, а именно за тот известный всем подвиг в болотах.

Дед даже придумал версию. Мол, вся путаница произошла тогда из-за фамилии. Лейтенант, командир роты, представив его к награде, указал вместо Опенкин — Боровиков.

Кое-кто в это даже поверил.

— Ну, сравнялись мы, — говорил дед Алексею Вырину.

Правда, в Березках над этой дедовой версией посмеивались. Но спорить с ним никто не спорил. Все по той же причине: и трудно, и бесполезно. Впрочем, причина была и вторая. Хоть медаль и за труд, но и она боевая. Ибо труд — это тот же подвиг, и тот же бой. Это все понимали.

Медалью старик страшно гордился. Не расставался с медалью нигде. Ходил с нею и в клуб, и в баню.