Андрей Упит - Земля зеленая

Это было уже слишком. Банка с красками и кисть покатились на песок, мастер схватил двумя руками валявшийся рядом чурбан и запустил в забор. Грохот раздался на весь Агенскалн, но шалуньи исчезли, как только он нагнулся за чурбаном, и теперь ликовали, прыгая вокруг клумбы. Матис заметил над забором голову Андра, погрозил кулаком, прокричал что-то по-немецки. Андр не понял — в «Переводчике» Шписа не было немецких ругательств, но отпрянул от забора не менее быстро, чем девочки. Совсем тяжело стало на душе. Эх, не годится он для городской жизни и никогда годиться не будет. Горожанином надо родиться, как эти три шалуньи, а деревенского никогда не переделать. Совсем подавленный, присел он на скамейке у домика, нахлынула тоска по Марте и матери, по гнедому и лесу в Силагайлях… Зачем он так легкомысленно бросил все это?

Анна услышала шум и догадалась, в чем дело. Вышла из домика, побранила Марту, а двух ее подружек в наказание отправила домой.

— Просто беда с такими соседями! — пожаловалась она.

— Но он ведь не задевал их, — защищал Андр Матиса.

— Тут старая вражда. Эта семейка давно всем насолила, не только на нашей улице, но и дальше. Над этими немецкими выскочками уже не смеются, а ненавидят их. Разве это люди! Старуха не может простить покойному мужу, что он прозывался Бренцис Матис. Матис — еще как-нибудь можно вывернуть на немецкий лад, но Бренцис остается Бренцисом, какой ни привешивай хвостик… Сам старик будто был честным и хорошим якорщиком в артели, только большим пьяницей. Спьяна вывалился из лодки и попал под плот, лишь через неделю течение вынесло его на берег у Волермуйжей. Оставил после себя недостроенный дом, долг в немецком банке, это мучает мать и сына, словно зубная боль. Сами ютятся в лачужке, вроде моей, а в дом пустили шестерых жильцов. Выжимают из них соки, каждый месяц один пли двое сменяются. В Агенскалне смеются: у Матисов не заживешься, съедят клопы и тараканы. Других доходов у них нет. Сын нигде не работает, все лето возится с лодкой да ездит на состязания в Лиелупе, на Киш-озеро; носит шикарную морскую фуражку. Лодырь и бездельник. На будущую осень должен идти в солдаты. Старуха держит кур и потихоньку продает яйца, чтобы получить лишнюю копейку. Когда куры вырвутся на свободу — в соседних садиках это сразу чувствуется. Сейчас разбираются две тяжбы: одна против старухи из-за выклеванного лука, другая по поводу перебитой куриной ноги, агенскалнцы посмеиваются над обеими, — по всему Агенскалну хохот стоит. Но Матисы гордости не теряют. Каждый вторник вечером у них собираются на кофе всякие кумушки, хотя иной раз старуха бегает по соседям — ищет, где бы занять фунт сахару, чтобы испечь пряники. Скоро сам увидишь, с какими шлейфами и с какими корзинками на головах ходят к ним гости. Я их уже сколько лет вижу здесь и все еще не могу удержаться от смеха. Наша мамаша тоже изредка заходит к ним, хотя сама только раз в год на именины к себе приглашает.

— Мне опять вспомнилась «Петербургас авижу пиеминя», — сказал Андр. — Как только Андрей может выдержать в этом мещанском гнезде?

— Старуха еще ничего, — подумав, ответила Анна. — Она не разыгрывает из себя немку, хотя имя и фамилия словно самой судьбой подобраны. Говорит по-латышски, как все здесь говорят. Но Мария… — Она осеклась и, помолчав, продолжала: — Не везет Андрею с женами, совсем не везет… Нельзя сказать, что характер у нее плохой…

В калитку входила Мария, подталкивая впереди себя Аннулю. Гнев на девочку, должно быть, накапливался в ней всю дорогу, но хороший тон не позволял кричать на улице. Зато в воротах сразу же выявился. Девочка надулась, вырвалась и побежала к Марте, которая возилась в песке. Мария вовремя схватила ее, пока Аннуля еще не успела сесть на песок.

— Рехнулась, совсем рехнулась! — чуть не плакала она. — В белом воскресном платье — на землю, в песок, чтобы сразу вымазаться, как поросенок! Хорошего не жди, если каждый день с такими, с улицы…

Тут она заметила Андра и протянула ему левую руку, — правой схватила Аннулю. Потом потащила девочку в дом переодеть в платьице, которому песок не опасен.

Анна подтолкнула Андра.

— «Такие с улицы» — это не Марта. Это — дети товарищей Андрея по работе. Мы-то с ней хорошо ладим.

Андрей прибежал бодрый, веселый, от души обрадовался дорогим гостям. Забежал в домик поздороваться с Калвицем и сейчас же вернулся. Андр заметил, что одет Осис так же тщательно, как в тот раз, когда приезжал в Диваю. Только на сапогах — следы грязи, хотя видно было, что где-то по дороге он старался вытереть их о траву.

— Я был почти уверен, что ты именно сегодня приедешь, — сказал он, садясь на скамью рядом с Андром. Он бодрился, но, кажется, сильно устал. — Не мог встретить, ничего не поделаешь: пока шла церковная служба, должен был сходить в другое место.

— Наверное, там много грязи… На рижских песках я не видел ни одной лужицы. Стало быть, далеко приходится ходить?

Андрей уклончиво рассмеялся.

— Это как когда. Иногда и близко, да обходишь версты три. Смотря по тому, откуда ветер дует.

«Что им бояться ветра на суше?» — подумал Андр. Но, может быть, это поговорка, не в ветре дело? Не желая выказать мальчишеского любопытства, он не стал допытываться — еще успеет.

— Ну, как тебе понравилась Рига? Что видел? — расспрашивал Андрей.

Андр отвечал нехотя, но понемногу язык развязался. На постоялом дворе ему совсем не понравилось.

Ерунда по сравнению с тем, что он видел в Верманском саду и в сквере у немецкого театра.

— Это оборотная сторона Риги, — сказал Андрей. — Ведь у города, как у земного шара, две стороны, пока одну озаряет солнце, другая погружена во тьму. Все это еще мелочи, что ты видел. Загляни-ка в трущобы и подвалы Московского форштадта, там иной раз совсем другие картины. О Риге нельзя судить только по одной стороне, по шестиэтажным домам, по кованым дверям и окнам, задернутым шелковыми занавесками.

— Выходит, почти так же, как и в деревне, — пробурчал, нахмурившись, Андр. — Ригу я представлял иной.

— Как и я в свое время! — подхватил Андрей. — Не так скоро можно узнать, что здесь происходит. Почти как в деревне, говоришь? Нет, братец, здесь жизнь куда сложнее, весь механизм куда тоньше. И разница между обеими половинами еще резче — точно стеной разгорожены. Помнишь старого Ванага в Бривинях? «Нищие!» — любил он крикнуть, когда на него нападала спесь. Но все же на большаке никогда не проезжал мимо такого нищего, чтобы не приостановиться и не предложить его подвезти. Может быть, из той же гордости, но все же приглашал. А сравнить его с нашим директором Гермингхауза, когда он зимой в окованных серебром санях проносится по Дюнамюндской улице! Выгнутые оглобли покрыты сеткой с бахромой, чтобы английский рысак не бросал снежные комья на полость из медвежьей шкуры. И вот, представь, что у Ранкской дамбы ему попадается навстречу человек, о котором ты рассказывал, — в старых калошах, перевязанных бечевками. И вдруг он приказывает кучеру остановиться и говорит: «Эй, слушай, старина! Твои туфли не очень-то удобны. Становись-ка на полозья за моей спиной, подвезу тебя до Каменной улицы…» Думаешь — его не приняли бы за сумасшедшего? Ручаюсь, родственники посадили бы его в Ротенбургский сумасшедший дом!

Он смеялся от души. Андр нахмурился, не понимая, в чем тут шутка. Тогда Андрей хлопнул его по плечу.

— Не хмурься. Ты еще совсем зеленый, но это не надолго. Город учит быстрее, чем твой Пукит в Дивайской школе. Только не надо вешать носа и скулить, а то можно дойти до того, что захочется кинуться вниз головой в Зундский ров или начать готовить бомбы, как Карл Мулдынь.

Вспомнив Карла Мулдыня, он снова рассмеялся. Сегодня Андрей казался Андру необычайно легкомысленным, а потому он насупился еще больше. Когда Андрей снял шляпу и вытер вспотевший лоб, Андр тоже снял свой картуз и пощупал корку на голове.

А, значит, вы были у Ренца! — воскликнул Андрей. — То-то я смотрю, что у твоего отца усы торчат вверх, как у приказчика из бакалейной лавки. Я туда не хожу, — прилипнут, как чума, с этими помадами — никак не отвяжешься.

Он запустил пальцы в прическу Андра и растрепал ее. Потом принес полотенце, смочив его конец в теплой воде, и велел основательно протереть голову. Действительно, голове сразу стало легче.

Но чувство облегчения исчезло, как только госпожа Фрелих позвала обедать и усадила всех за стол. Андр не успел спросить Анну, что за кушанье этот химмельшпайзе и как его едят. Все в комнате уже само по себе внушало некоторое почтение. Потолок, правда, был низкий и стены неровные, но зато на желтых обоях сияли золотые разводы, вверху — широкая кайма с золотыми цветами. На стенах — две картины с изображением упитанных крылатых ангелочков, на одной серебряными буквами выведен стишок из Библии по-латышски, на другой — по-немецки. По углам комнаты расставлены мягкие кресла в белых чехлах, к спинкам прислонены вышитые подушечки — дурным надо быть, чтобы осмелиться сесть. Из спальной через открытую дверь слепила глаза белизной кровать, накрытая обшитым кружевами покрывалом, свисавшим до самого пола, с четырьмя пышными подушками в изголовье. Андр покосился на вторую кровать, но на ной такой горы подушек не было — значит, тут можно спать. На полу спальни разостлана шкура белого медведя с куцым хвостом и широкими лапами. В столовой стоял старинный буфет из орехового дерева, на верхней полке — великолепная ваза для фруктов, графин с граненым стеклянным шаром вместо пробки и коробка из-под конфет с розовой гофрированной каймой, поставленная на ребро, чтобы лучше была видна дама с неприлично обнаженной грудью. Выступ буфета покрыт вышитым полотенцем — Андр услышал, что оно называется лейфером. На нем расставлены различные безделушки: забавно малюсенькая, сплетенная из позолоченного лыка корзиночка с искусственными фиалками из ярко-синей материи, желтый фарфоровый слоник со вздернутым хоботком, морская раковина. Чудесную булавку для шляп, украшенную стеклянными бусинками и обычно хранившуюся в морской раковине, кто-то трогал и положил косо. Госпожа Фрелих, явно сердясь, встала и поправила булавку. «Никакого порядка в доме из-за этой девчонки, все перевернуто вверх дном! Хочешь или не хочешь — придется нанять прислугу…» Мать и дочь обменялись не особенно дружелюбными взглядами. Дальнейшие объяснения отложили до того времени, когда не будет посторонних.