Виктор Попов - Закон-тайга

И в этом есть закономерность, рассуждал Константин. Чужой не должен топтать тайгу, ибо от него здесь все беды. Чужой может уйти с ночлега, не затушив костер, в сушь будет палить из ружья, да к тому же, запыжив заряд клочком газеты или тряпицей. Лишь чужой разорит птичьи кладки и поднимет стволы на месячного лосенка. Ему, чужому, все одно, что ни урвать у тайги. Он знает о ней только то, что она богата и этих богатств на его век хватит. Он боится тайги, чувствует себя владыкой лишь на опушке, а едва потеряет просветы из виду, начинает метаться и малодушничать. А тайга заманивает, заманивает его в глубины, завораживает своей похожестью и кружит, кружит по малым и большим спиралям… Защищается тайга, как может, такая же беспощадная к чужому, как он к ней.

Так рассуждал Константин, встречая в тайге человеческие останки, но так не мог он рассуждать сейчас, когда, удаляясь от него, по тайге шагала Наташа. Нельзя, нельзя было ей уходить. И потому, что это нельзя, она должна вернуться. Она непременно должна вернуться. В одиночку она не может поладить с тайгой…

Эпилог

Константин вышел на крыльцо, остановился, собираясь с мыслями. Прикрыл глаза и увидел: горбатая от рюкзака спина, мотается черное топорище, ударяет, ударяет по клетчатому бедру. Повернулся, поцарапал ногтем по железной вывеске «Юльбаганское отделение связи», слизал с пальца острый металлический холодок. Только что была радиосвязь с Каранахом.

Константин присел на ступеньку, прикрыл ладонью глаза. Жизнь, жизнь. До чего ж она была несправедлива к нему. Там, где по любой логике и здравому смыслу должен был умереть этот слизняк, умерла она, Наташа, которая никак не могла умереть. Ее уже не было, но она была. Она сидела рядом и иногда, чуть стиснув Константиновы пальцы, легонько тянула его к себе: «Костик, а потом у нас будет сын. Вот такойченький-такойченький. Ты ведь захочешь сына, Костик?..»

Тайга, где правда твоя, тайга? А, может, она именно в том, что случилось. Случилось потому, что люди забыли твои законы и из спутников стали попутчиками? Почему же ты молчишь, тайга?

Экспедиция спускается по реке

-

Я уже и не помню, где и как познакомился с дедом Митей. То ли зашел к нему обогреться в унылое январское бесклевье, то ли заглянул мормыша прикупить, а может, просто на льду встретились и с тех пор стали, как он говорил, «по корешам». Знаю одно: давно то было. Потому что много уже лет, как только возьмется первым ледком малотравное, глубокое озеро Песьяново, я складываю в рюкзак колбасу, сыр, яблоки, переливаю во фляжку две бутылки «Перцовой» и шагаю на автовокзал. Сорок километров маршрутных, одиннадцать пешком — и вот он, крутояр, с которого дали кажутся дальними, а дяди-Митин дом — домиком.

Вхожу я холодный, стремительный и шумный. Баба Ира весело пугается, а потом пугает меня:

— И чо тащился даль таку? Не склявывает окунишка-то. Старичишка вчерась и на кочках долбился и в тюпу, кошке если натаскал… Посмотри вон в сенках…

Я знаю, что березовый, обитый от мышей листовым железом рыбный ларь либо полон, либо почти полон, тем не менее вздыхаю и осуждающе спрашиваю:

— Опять городские неводили?

Правила игры я соблюдаю. Чтобы быть, с бабой Ирой в вечной дружбе, надо не стесняться в отношении городских. Потому что: травы на лугах становится меньше, овечку о прошлом годе у бабы Иры украли, мед подешевел, куры, язви их, кладутся мало… Ясно, городские виноваты. Шастают по лугам, траву топчут, пчел и курей пугают…

Дед Митя тоже обижался на городских.

— Набрали моторок, шарются по рекам и озерам, не столь поймают, сколь напакостят.

В этом году дед ни на кого не обижался. Он лежал на кровати светлый, прибранный и помирал.

Я пришел не ко времени и сразу же засобирался обратно. Но дед слабо сказал:

— Посиди маленько… Перцовочки выпей… Последний, выходит, раз… за меня…

Баба Ира сидела за столом и смотрела перед собой ясными сухими глазами.

— Жили вот мы, жили… Генка, жалко, в останний раз батю не увидит. Да ты выпей… Погляжу, как пьешь, и мне веселей станет.

— Не хочется что-то, деда.

— А чего ты?.. Меня, можа, жалко? Того жалко, кто в долгах помирает. А я и себе не должен. Мне помирать легко…

Позавчера это было. А нынче вот достал из чемодана — в нем я храню все свои записи — сшитую пачку бумажных листов и думаю, думаю над последними дедовыми словами. Я не знаю, легко мне будет умирать или трудно. Да и не о смерти речь. Какая там, к черту, смерть, если лет мне всего тридцать с чуточкой и перспективы впереди, как говорят, самые радужные.

А бумажные листки выцвели и стали хрупкими. Все, что тронуто временем, становится хрупким и дорогим…

Глава I

У Мухор-Маны река уходила от тропы. Она ударяла матовыми струями во впалую грудь бома, вставала на дыбы и круто поворачивала налево. Под скалой поток мускулисто вспухал, закручивался в воронки и ревел на одной глухой томительной ноте. За скалой был плес. Здесь вода, вырывавшаяся из-под утеса тремя бурунными клочкастыми языками, теряла мощь, успокаивалась и дальше текла широко и покойно. Этот ласкающий глаз покой, видимо, и заставил нашего шефа сказать:

— Отсюда — водой.

— И никакой работы, — немедленно отозвался Матвей, — законный отдых. По КЗОТу положено. Два выходных в неделю.

— А лошади? — Элька подняла на шефа большие наивные глаза. — Они на плотах, да? С нами?

Проводник коротко хохотнул и затих, остановленный холодным взглядом Вениамина Петровича.

— Лошади пойдут с Сазоном тропой. У Кайтанара тропа выходит к реке снова. Там мы встретимся. Если Сазон придет раньше — он нас ждет. Если его не будет — ждем мы.

Последнего шеф мог не говорить — все было ясно. Но Вениамин Петрович обязательно разжевывает все до точки. Это очень раздражает Матвея, который считает, что умные люди должны понимать друг друга с полуслова. Я поначалу тоже раздражался, но потом перестал. Уразумел, что такой уж человек наш шеф и ничего тут не попишешь. До тридцати двух лет его не переделали — с тридцати двух начинать поздно. А коли ничего изменить нельзя, то и раздражаться не к чему. Себе накладней.

Элька вообще никак не относилась ни к дотошности Вениамина Петровича, ни к нему самому, ни к нам с Матвеем. Такие люди тоже есть. Для них «хуп генерал, хуп кто». Чтобы Эльку расшевелить, заставить остро на что-то среагировать, нужно было что-то абсолютно сверхъестественное. Ну вот, допустим, чтобы рядом с ней приземлился марсианский корабль и оттуда вылезла какая-нибудь невероятная образина. Тогда, может, глаза ее — серые, наивные глаза — чуть оживились бы, и она, может, даже вскрикнула бы. А может, и нет. Даже, скорее всего, нет. Наверное, и тут она сказала бы, как тогда, при осыпи: «Вот чудно, мальчики… Правда же, чудно?..»

Элька училась в Томском университете на третьем курсе биофака. Эта экспедиция была ее первой. То, что раньше лазила с небольшими отрядами по области, — не в счет. Разве это дело — шагать по чужим следам, перелопачивать десятки раз перелопаченное. И называлось-то это перелопачивание казенно: производственная практика. А сейчас — геоботаническая экспедиция в Горно-Алтайскую автономную область. Начальник экспедиции — кандидат биологических наук Вениамин Петрович Стрельников. Шеф. Цель: составить крупномасштабные карты растительности земель трех колхозов средней зоны. Это — серьезно. Так именно и сказал Вениамин Петрович: «Задача наша, товарищи, очень серьезна. Карты, которые мы составим, позволят колхозам правильно оценить свои возможности, наметить перспективу, определить реальные планы повышения…» Дальше шеф упомянул о плановости социалистической системы хозяйствования, о том, что экспедицию ждут определенные трудности (тут он, мягко улыбнувшись, позволил себе каламбур: «в неопределенных районах определенные трудности») и призвал наш небольшой, но дружный коллектив приложить все силы.

— Приложим, — сказал Матвей и сокрушенно вздохнул.

— Все будет олл райт, — подтвердил я и переглянулся с Матвеем.

Элька ничего не сказала, но с первого же дня похода мы поняли, что призыв шефа упал на благодатную почву. Элька без устали шастала по маршрутам, рьяно действовала копалкой и к вечеру возвращалась на привал с туго набитой гербарной папкой. Пока мы занимались костром, она успевала расправиться не только со своей, но и с нашей добычей. Она сноровисто перекладывала сухой бумагой разомлевшие растения, заполняла этикетки. Ее профессиональные вопросы то и дело пересекали наш досужий треп.

— Матвей, ты где выкопал аквилегию? — в Элькиной руке появляется прозрачно-голубой с резными кленовидными листьями цветок.

— Аркаша, горечавка откуда?