Федор Панфёров - Волга-матушка река. Книга 2. Раздумье

Ознакомительный фрагмент

Аким Морев за семь месяцев работы в Приволжской области еще не успел побывать в северных районах и сейчас внимательно всматривался в поля, окутанные майской зеленью: всюду густели яровые, озимые, благодатно подкормленные только что прошедшими обильными дождями, и наливались соками травы, а небо было до того чистое и синее, что напоминало глаза ребенка.

Под таким детской синевы небом через каждые десять — пятнадцать километров село или деревня. Там, где несколько лет назад прокатился огненный вал войны, селения выглядят убого: редко видны хатенки, в большинстве землянки, чаще без окон, похожие на деревенские подвалы, да и те почти наполовину покинуты — заколочены. Северней же, за линией огня минувшей войны, села и деревни крупнее, улицы застроены избами, шатровыми из кирпича домами, магазинами, школами. Но и здесь в улицах много пустых мест: видны остатки труб, осевшие сараи, и все уже заросло травой. А на уцелевших хатах — ни одной новой крыши, ни одного нового крылечка, не говоря уже о палисадниках.

— Как много домов покинуто, и ни одного свежего пятна! Понятно: весь лес идет на восстановление Приволжска и на строительство гидроузла, заводов, фабрик, — невольно смягчая положение, проговорил Аким Морев.

Астафьев сказал:

— Человек умрет, и доски на гроб не достать… А вы говорите: «ничего».

— «Ничего» я не говорил и не говорю, — возразил Аким Морев, уже раздражаясь упрямой настойчивостью Астафьева.

— В «Партизан» направо, Иван Петрович, — подсказал шоферу Астафьев, все больше и больше убеждаясь, что Аким Морев — «слепыш», как те приезжие, кого в народе называют «стрекачами»: стрекочут, будто кузнечики…

…Правление колхоза «Партизан» разместилось в шатровом доме с обвалившимися завалинками и покосившимися воротами: верный признак, что у хозяина ни стыда, ни совести.

В комнате, отделенной от другой дощатой перегородкой, Аким Морев и Астафьев застали председателя колхоза Ивашечкина, человека еще молодого, потерявшего левую руку в годы Отечественной войны, председателя сельсовета Гаранина, мужчину высокого роста, с лицом, покрытым сплошными морщинами, словно сушеная груша, и бухгалтера Семина, желтоватого, толстого… точно барабан в оркестре.

Узнав о том, кто к ним заехал, все трое сразу же стали жаловаться:

— Колхозники губы надули.

— Переселенцы из Орловской области собираются восвояси.

— Коровы мало молока дают.

— Значит, плохо работают колхозники? — сочувственно спросил Аким Морев, веря жалобам руководителей колхоза и желая во что бы то ни стало помочь им.

— Сладкого пирога требуют… и больше ничего, — подтвердил предсельсовета Гаранин и покосился на секретаря обкома.

— А вы довели до их сознания решение весеннего Пленума Центрального Комитета партии? — задал вопрос Морев председателю колхоза Ивашечкину.

Ивашечкин встрепенулся, глянул на Гаранина, как бы спрашивая, так ли, дескать, линию гну, и сказал:

— На пленуме райкома проработали, на собрании коммунистов проработали, — и показал на себя, Гаранина и Семина. — Затем призыв на общем собрании колхозников произвели.

— А они одно орут: «Давай белого пирога!» Досконально! — напористо выкрикнул Гаранин.

— Вишь ты, какие они у вас, — заговорил Астафьев, брезгливо улыбаясь. — Может, пригласите хотя бы одну доярку? По вашему усмотрению, — добавил он, видя, как губы у Ивашечкина задрожали: знал Ивашечкин, что любая доярка прояснит гостям «суть дела».

Вскоре в комнату вошла румянощекая крупная женщина с красными, обветренными руками, какие бывают только у доярок. Не стесняясь, она поздоровалась с Акимом Моревым и, узнав, кто перед ней, произнесла:

— А-а! Приятно видеть. — Затем поздоровалась с Астафьевым и, тоже узнав, кто он, повторила: — А, приятно видеть!

Говорила она бойко, разумно, рассказала о том, какой породы у нее коровы, какой характер у каждой, сколько молока дает каждая. А когда Астафьев задал вопрос, как у нее с выполнением плана удоя, она так же бойко ответила, что план выполнила.

— Ну, а сколько вы теперь получаете с колхоза за свой труд?

Доярка осеклась, развела руками и, глядя то на Ивашечкина, то на Семина, медленно проговорила:

— А кто ее знает.

Когда Астафьев поблагодарил ее за беседу и доярка покинула комнату, Аким Морев с обидой посмотрел на «тройку», как бы говоря: «Что же это вы? Решили меня надуть? Я к вам с чистым сердцем, а вы?» И тихо проговорил:

— По постановлению Пленума она имеет право получить с колхоза какую-то сумму денег. Ей ничего об этом не известно. А вы уверяете, что разъяснили постановление Пленума, да еще «досконально».

— У нас в кассе денег нет, — решив выручить своих друзей, хрипловатым голосом объявил Семин.

— То есть как же это? Наличных нет?

— И вообще… ходи вверх ногами! — снова выпалил Семин.

— А вы бы взяли в банке кредит. Есть указание на авансирование давать кредит.

— Не дають, — отчеканил Семин.

— Как же так? Неужели вы не понимаете, что материальная заинтересованность — основа основ? — спросил секретарь обкома.

— Понимаем, но не дають, ходи вверх ногами!

— Кто ходи вверх ногами? — недоумевая, опять спросил Аким Морев и подумал: «Кажется, у них тут все вверх ногами».

— Это у него поговорка такая, у нашего буха, — пояснил Гаранин и, поднявшись со стула, уже направился к выходу, как бы говоря этим: «Хватит. Калякали-покалякали и — покой душе давай».

Но секретарь обкома остановил его вопросом:

— Вы сколько на трудодень в прошлом году дали?

Бухгалтер Семин полез в шкаф, достал толстенную книгу, раскрыл ее и долго перелистывал, пыхтя над ней. То ли ждал, что приезжие отвлекутся разговором и забудут о заданном вопросе, то ли хотел показать, что занят очень Серьезным делом. Наконец он подвинул к себе счеты и, сбросив толстеньким пальцем в левую сторону десять шашек, сказал:

— Весной сулили по десять килограммов зерна на трудодень.

— А дали?

— По сто грамм зерна… и арбузов… много чего-то, — ответил Семин, даже не покраснев.

— Сто граммов? Такую норму курице на день дают в хороших колхозах. Что ж, неурожай вас подкосил? — все так же мягко спросил Аким Морев.

— Урожай был великий… да не убрали: просо под снег пошло, и все такое прочее, — ответил Гаранин, помахивая правой рукой, будто что-то рубил.

— А что это «и все такое прочее»?

— Да так… всякое, товарищ секретарь обкома. Стихийное бедствие… и прочее.

— Чем же живут у вас колхозники, ежели на трудодень получили по сто граммов? — задал вопрос Аким Морев, обращаясь к Ивашечкину.

Ивашечкин растерялся. Но тут вступился, будто на таран пошел, предсельсовета Гаранин.

— Да вот так… живут уж! — уверенно сказал он, блеснув глазами.

— Живут ли?

— Не умирают… уповая на будущее, — подчеркнул Гаранин и сердито посмотрел в лицо Акима Морева, как бы говоря этим: «летаете тут — галки».

По выходе из правления колхоза Аким Морев раздумчиво произнес:

— Пока что мрачно, словно в подземелье.

Астафьев, хотя перед этим и решил быть осторожным с секретарем обкома: «А то черт его знает, как он повернет», — не сдержался:

— Теперь видите, какая назревает катастрофа?

Аким Морев, который и без Астафьева видел, в каком положении находится колхоз, сорвался:

— Чего это вы нажимаете, и все на то же место!

— Не я, жизнь нажимает.

— Нет, не жизнь, а вы. Катастрофа? У вас в районе тоже катастрофа?

— Тени даже нет.

— А тут долдоните: «Катастрофа». Здесь, очевидно, разрушают колхозный строй… И то — надо изучить, а не в панику ударившись, пороть горячку.

— Зайдемте к моей крестной, — предложил Астафьев, снова злясь на секретаря обкома: «Беда лезет в глаза, как поднятая бурей мякина, а он… все смягчает… подыскивает эластичные формулировки. Буду осторожней: пусть на него сами факты напирают!»

Дом крестной Астафьева, Елизаветы Лукиничны, стоял в центре улицы, на красной стороне. По всему видно, он строился любовными, заботливыми руками: фасад украшен причудливой резьбой, а крыша покрыта железом, перед домом палисадник. И все: толстые бревна, уложенные венцом, и рамы окон, и резьба, и забор палисадника — почернело, а крыша проржавела так, что кажется рыжей. Почти такие же дома тянутся и дальше, но крытые черепицей, которая местами уже провалилась, или побуревшей соломой, а за ними, на второй улице, — подслеповатые землянки, мазанки… Тут и там дома с забитыми окнами, кое-где пустыри, заросшие крапивой, с провалами погребов.

Аким Морев, всматриваясь в улицу, задумчиво произнес:

— Оскудело село-то. Но в этом есть и положительная сторона: люди ушли в город, на строительство заводов, влились в коллектив рабочих. За эти десятилетия у нас в стране рабочий класс увеличился втрое. Конечно, за счет деревни.