Андрей Упит - Земля зеленая

Отведя Анну немного подальше, Дарта хохотала, словно сумасшедшая.

— Ну и язык у тебя! Раньше ты была такая тихоня, каждое слово приходилось тащить клещами. Рижская выучка, — а?

— Должно быть! — усмехнулась Анна.

— Особенно это — «Бите-Известка»! Вся семейка готова лопнуть от злости, когда им напоминают прежнее прозвище. Дивайцы, как сговорились, не хотят величать их яунбривиньскими владельцами. Никто с ними не сходится, торчат у себя на хуторе словно пни. Бауман, тот наверняка подмазался к кому-нибудь в надежде на стаканчик пива, хуже собаки держат его. Но берегись, этого они тебе не простят.

— Пусть! Я их не боюсь!

Анна Осис откинула голову и гордо пошла вперед. Действительно, никого она больше не боялась. Разве она что-нибудь украла или кому-нибудь осталась должна? Она теперь на своей дороге, трясина осталась далеко позади, в новых туфлях она смело шагала по танцевальной площадке.

Дарта Прейман обещала показать все достопримечательности, но пока ничего особенного не находила.

— Эти три девушки — дочери кузнеца Балцера, дивайские парни зовут их тремя грациями. Грациями!.. — бог знает, что это за ругательное слово?

Анна взглянула — сестры сидели рядышком, прямые, чопорные, на всех одинаковые соломенные шляпки с красными лентами. Молодой человек в шляпе, играя тросточкой, так и извивался перед ними.

— А это Петер из Межевилков. Говорят, у парня замечательная голова. Всю весну занимается у Пукита, готовится в юнкерское училище, офицером будет.

Будущего офицера Анна не успела хорошенько разглядеть — Прейманиете дернула ее за рукав и показала пальцем над головами сидящих.

— А это — молодая Бривиниете с дочкой. Опять ей придется пешком домой идти, Ешка не уедет до конца гулянья! Такой толстухе да в такую даль — не позавидуешь!

Вдруг спохватившись, виновато взглянула на Анну. Сумасшедшая! Дернуло же ее за язык! Но Анна была спокойна. Молча кивнула головой. Она и сама каким-то чутьем угадала, кто эта женщина с девочкой. Вдоль кустов рядом с невероятно толстой мамашей маленькая девчурка катилась, словно белый шарик.

Тут Анна высвободила свою руку.

— Подождите минуточку. Я должна сказать несколько слов Иоргису.

Она пошла назад через проход между скамейками. Микель Лазда, знавший Анну только в лицо, откинулся немного и уставился на молодую женщину глуповатыми глазами. Иоргис из Силагайлей не успел подняться и уйти, Анна была уже рядом. Он разгладил свои грозные усы и принял независимый вид. Подать руку все же медлил, но, присмотревшись, убедился, что опасаться нечего.

— Я только хотела сказать вам спасибо, — проговорила Анна, открыто глядя ему в лицо.

— Спасибо? Мне? За что? Я вам ничего не давал… — Глаза Иоргиса из Силагайлей начали принимать такое же выражение, как у его друга.

— Иногда… если у человека ничего нет, совсем ничего… нужно немного, чтобы сделать его богатым. — Анна говорила медленно, подыскивая слова, но твердо и достаточно громко. — А тогда я была совсем, совсем бедной. Настолько бедной, что даже дышать стало невмочь… Помните — когда Калвицы еще жили в старом доме, и я поселилась у них?

Рослый усач выглядел совсем смущенным, засовывал руки в карманы и вытаскивал. Видно было, что помнит, но признаться не хочет.

— Нет, нет, — пробурчал он, — разве такие мелочи можно помнить. Не стоит.

— В то зимнее утро, когда я с коромыслом шла от колодца и вы встретились со мной в дверях… Пять или шесть слов вы мне сказали — не больше, но как раз те слова, какие нужны были. Я поняла тогда, что я еще не падаль для ворон, а живой человек, у меня есть свое место в жизни… А потом вы упомянули о дорогах, которые открыты передо мной, и это было самое лучшее. Лучшее из того, что я когда-либо слышала от людей. Вы сами, должно быть, не знаете, какое у вас доброе сердце. Вот это я хотела вам сказать, больше ничего…

И снова подала руку. Ладонь у нее теплая, мягкая; пожатие как бы говорило: я всегда вас буду поминать добром! Жесткой шереховатой рукой Иоргис сдавил пальцы, словно бы отвечая: и впредь желаю вам всего хорошего!

Микель Лазда весь подался вперед, вытянув от любопытства шею, моргая белесыми навыкат глазами. «Нет, видать, это не шутка, у них обоих что-то серьезное на уме». Но Иоргис, не оглядываясь, отстранил его — подожди, не мешай, дай посмотреть! Иоргис видел, как Анна шла с поднятой головой, смелая и стройная, с горделивой и светлой улыбкой.

Дарта Прейман снова взяла Анну под руку и кивнула в сторону.

— Взгляни на эту длинную, подстриженную по-мужски, в кособокой шляпе. Это — Берта, жена Карла Зарена.

Берта была невысокая, но тяжеловатая, неуклюжая. Некрасивой ее нельзя было назвать, но всем видом она больше походила на мужчину. Рука засунута в карман юбки, темные волосы острижены в скобку, как у Мартыня Упита, запыленная соломенная шляпа сбилась в сторону. Анна бросила взгляд на ее ноги и подумала: «Вот ей пристало бы шлепать по грязи Кепиней». Но нет, — большие туфли с подковками на каблуках хотя и в пыли, но не грязные.

Либа Лейкарт увидела Анну первая, но Прейманиете успела подтолкнуть Анну и шепнула ей:

— Гляди, гляди, вон госпожа Сипол со своими дочками.

Рядом с Либой сидел и ее супруг. Он загорел дочерна, но зато у него ослепительно сверкал, подпирая подбородок, крахмальный твердый воротничок, розовый галстук в разрезе жилета лежал криво. Сипол сам это знал и, увидев знакомых, поспешно поправил галстук и робко покосился на жену: не замечает ли она еще какого-нибудь изъяна? Но Либе было не до него. Такая же черная, в шляпе из грубого фетра, она сидела чинно и гордо, не отрывая строгого взгляда от своих дочек. Взявшись за руки, девушки прогуливались тут же поблизости, делая совсем небольшой круг; так же, как и отец, следили глазами за матерью, — не сделает ли она им замечание. Обе в легких зеленых платьях, рукава едва достают локтей, руки выше кистей покрыты загаром, будто в перчатках.

Нужно было бы подойти поговорить, но Либа в ответ на поклон Анны только слегка кивнула, Сипол потянул козырек фуражки — очевидно, у них здесь важные семейные заботы.

По танцевальной площадке, обнявшись, расхаживали два до смешного некрасивых подростка, размахивали руками, горланили по-немецки, — они подвыпили или только притворялись. Столкнувшись с барышнями Сипола, приподняли шляпы и начали что-то бормотать по-латышски. Девицы оглянулись на родителей, не зная, поддерживать разговор или избавиться от этих шалопаев. Либа сердито закивала головой, значит — можно поболтать.

— Сыновья Светямура, — пояснила Дарта Прейман, — первые бездельники и грубияны. Сама Светямуриене тоже здесь где-то.

Но Анна уже увидела Лиену. Оставила Прейманиете и подошла к ней. Лиена со своей скамейки внимательно следила за тем, как мальчишки Светямура ведут себя с девочками Сипола. Анна с трудом узнавала ее. Постарела, постарела — было ее первое впечатление, да и похудела; лоб морщинистый, две резкие глубокие складки спустились от уголков рта к самому подбородку. Подойдя вплотную, Анна увидела, что Лиена не просто состарилась: когда-то бархатные ласковые глаза стали острыми и злыми, как у совы; волосы, как видно, давным-давно не расчесывались — их, наверное, и не расчешешь теперь сразу. На плечах — пестрый шелковый платок с длинной бахромой; платье тоже шелковое, но на ногах черные грубые, своего вязания чулки, — во всем неряшливость и безвкусица. А раньше даже простенький поношенный платочек Лиена умела так повязать, что у парней при виде ее глаза загорались. Она сидела, обняв за плечи полненького мальчугана. Анна была поражена, всмотревшись в него. Удивило ее не то, что мальчик был по-господски одет: матросская блузка, синие штанишки с желтыми пуговками по бокам, мягкие туфельки с помпончиками, — а то, что Лиена, казалось, отдала ему всю свою красоту — все, вплоть до выгнутых дугами бровей, до последней мельчайшей черточки. У самой осталась только маска, только тень прежней Лиены, — так бывает с поздним васильком, когда поблекнут нежные синие лепестки.

Лиена взглянула на Анну бегло — она не могла оторвать глаз от двух шалопаев, что паясничали на площадке, рисуясь перед девочками Сипола. Но затем, видимо, опомнилась и попыталась улыбнуться. Это была печальная, старческая и вынужденная улыбка. Во рту на месте одного переднего зуба зияла темная дыра. Сердце Анны сжалось. Хотелось крикнуть: что они с тобой сделали — что они, эти проклятые, с тобой сделали! Но она сдержалась, присела рядом и спросила, чтобы начать разговор:

— Ну, как поживаешь?

Лиена, должно быть, не слышала или не хотела слышать этот обычный вопрос, которым, как заплатой, прикрывают отсутствие темы для разговора. Она опять следила за происходившим в другом углу площадки, на шее у нее вздулась синяя жилка, как у старухи, вырвались злые слова: