Михаил Стельмах - Щедрый вечер

— А вы не собирали в селе подать с огородов? — оскалился Бабенко.

— Так это же была веселая подать. У тебя на такую никогда не хватит соображения, — неожиданно хитрая улыбка добряка начинает просеивать на лице дядьки Шевко все его веснушки: мужчина, несомненно, вспоминает свою последнюю должность, причмокивает губами и нисколько не сокрушается.

В прошлом году его таки назначили уполномоченным по распределению усадебных участков. Дядька Шевко охотно взялся за эту работу и установил себе за надел усадьбы незаконную оплату: две бутылки самогона, десять яиц и ломоть сала. Правда, вечером он свою прибыль честно пропивал с людьми, — ничего не приносил домой. И все бы у него было хорошо, если бы одна тетушка, у которой не было куска сала, не пожаловалась на него дяде Себастьяну.

За Шевко взялся общественный суд. Судили его в школе, вспоминали прегрешения в прошлом и удивлялись, как он снова пролез на должность. Наконец кто–то спросил Шевко:

— И ты, мелкосовестный, не мог нарезать бедной женщине огород без сала?

— А на чем бы я тогда яичницу жарил? — негодующе ответил Шевко. И это наивное оправдание расположило всех к бедному дяде Шевко. Школа затряслась от смеха: хохотали и слушатели, и судьи, и истица. Она первой сказала:

— Отпустите его домой жарить яичницу.

Шевко замигал веками и растроганно заговорил к истице:

— Спасибо, сердце, и пошли ко мне на ужин. Я, слышишь, как хорошо поем, так моя душа тогда будто на подушке лежит…

А вот на меня ветром налетает чернобородый журавлистый мельник Иван, который живет за рекой и имеет очень хорошую жену. Он тоже, как большинство взрослых, имеет привычку прикидываться, не узнавать тебя и так говорить с младшими, будто они только сегодня увидели свет. Но разве нам привыкать до этого?

— Ты что, приехал сюда зубы продавать? — кричит дядька Иван и сразу делает три дела: грозно таращит глаза, трясет бородой и вытрясает из нее муку.

— Зачем мне эта кумедия? — делаясь важным, отвечаю на вопрос вопросам и, степенно коснувшись рукой шапки, кланяюсь мельнику.

— А чего же ты щеки, как на ветер, надуваешь?

— Чтобы лучше ветряная мельница молола.

И это очень нравится мельнику. Теперь уже он сам начинает смеяться:

— Так ты, видать, хозяйский ребенок. Не пристанешь ли к нам приемышем?

Здесь уже я не знаю, что ответить, только молча удивляюсь: чего это все взрослые так любят говорить детям о сватанье, женитьбе и приемышах? Некоторые родственники подбирали мне молодую еще тогда, когда я и в школу не ходил. Наверно, думают: у нас то в голове, что и у них? Дядька Иван, очевидно, догадался, что передал кутье меда, и уже подходит с другой стороны:

— Ну, а ты часом не цыганское или валахское дитя?

— Да нет, я беленький. А вот ваша Люда чернявая, — может, она валашка?

— Так ты даже мою Люда знаешь? Чей же ты будешь?

Ой дядька, дядька, хорошо вы знаете, чей я, и лучше бы не спрашивали это. Мне сразу становится неуютно на сердце, потому что вспоминаю одно из своих наиболее неинтересных приключений.

Ветряные мельницы всегда влекли нас, детвору, и своей красотой, и какой–то таинственностью, и разговором с самым небом, и особенно крыльями, к которым, когда они медленно двигаются, можно было прицепиться, на дармовщину покружиться, замирая, увидеть невидимые с земли села, еще и показать пастушкам свою отчаянность. Делали это мальчишки, делал и я. И вот однажды, когда, затаив дыхание, я роскошествовал на крыле, кто–то внезапно связал меня руками, отодрал от крыла, а дальше влепил несколько пощечин на том месте, которое более всего провинилось перед людьми. И только после такой операции я увидел не так сердитого, как напуганного дядьку Ивана. Вдруг он прижал меня к себе, и в его глазах я увидел большую тоску.

— Что ты делаешь, ребенок? — аж застонал мельник. — Сорвешься с крыла — отца–мать осиротишь или навеки калекой останешься. Жаль будет жизни, но ничего не сделаешь… Не сердись на меня — бил тебя не я, а моя печаль.

Те слова и тоска в глазах сразу растопили боль и обиду.

— Не будешь больше так делать? — провел дядька рукой по глазам.

— Нет.

— Побожись.

Я побожился.

— Вот и имею себе крестника, — улыбнулся мельник и простился со мной, как со взрослым…

Наверное, и дядька Иван вспомнил то давнее, но заговорил о другом:

— У тебя какая гречка?

— Какая же она может быть?

— Золотая или простая?

— Мешанная: немного золотая, а немного простая.

— Значит, на богатство идет, — шутя, дядька Иван засыпает в ковш мое зерно, а меня ставит к мучнику.

— Почему вы замарашку пропустили на дармовщину? — недовольно заворчал Юхрим Бабенко.

— Потому что нет у ребенка ни галифе, ни бекеши, — беззаботно ответил мельник.

— Ну да, ну да, — согласилось несколько голосов. — Малого надо раньше отпустить. — И добрые человеческие глаза своим теплом согревают меня.

Я краснею от человеческой доброты и склоняю голову к мучнику. А в него уже летит–трусится мука, еще и окантовывает себя черной чешуей. Это же так приятно рукой выбирать теплую–теплую муку, дышать ее пыльцой, еще и прислушиваться, как кто–то над тобой, возле ковша, ведет небылицу:

Iду я собi та йду,

Аж стоїть церква на льоду —

Млинцем зачинена,

Ковбасою защiбана,

Салом замикана,

Маслом запечатана,

Вкусив я масла — вiдпечаталась,

Вкусив я сала — одiмкнулась,

Вкусив я ковбаси — одщiбнулась,

Вкусив я млинця — одчинилась.

Входжу я в дверi, аж там — фе! —

Стоїть фiнiнспектор в галiфе…

Весь ветряк сразу взрывается хохотом, а Юхрим снизу, от мучника, начинает ругать кого–то самыми непристойными словами.

— Аса, чудище! Разве это о тебе говорится? Разве же ты один фининспектор в галифе? — рассудительно отзывается сверху приятный баритон. — И чего у тебя губа, как на коловороте, летает? Вишь, сколько при детях насквернословил, а уже и жениться успел. Когда уже ты, поганец, придешь по ум к голове, а не к другому месту?

И снова всем становится весело, только один Юхрим шипит, как сало на огне, и раструшивает зеленую злость из глаз:

— Я еще доберусь, умник, натурально, до твоей шкуры.

А умник беззаботно отвечает:

— Видно, с чьей головы вырастет дубина.

И снова люди так начинают качаться от смеха, что мельнику приходится крикнуть на них:

— Да поменьше трясите хохот, а то аж ветер поднялся, — муку развеет!

Уже полумгла усеяла снега нежно–розово–голубой пыльцой, когда я с мукой возвращался в село. Позади меня крылья ветряной мельницы перелопачивали ветер и снег, передо мной в долине готовились к свадьбе вербы–невесты, а за ними ревнивым затуманенным глазом смотрело небо. И вот уже исчез этот глаз, поголубели вербы, поголубела дорога, сквозь снег туманом дохнула долина, а я себе иду и иду по самой середине раннего вечера. И легко идти моим ногам по земле, и легко лететь моим мыслям по всем мирам…

Вот уже я становлюсь не я, а великаном Колядой. За мной поскрипывают не санки с узлом, а сани с самим солнцем. Нелегко мне самое солнце везти. Но я упираюсь ногами в землю и везу его на небо. Тут надо собрать всю силу, поднять сани и в аккурат пустить солнце в его жилище, чтобы ему радовались и люди, и скот, и поле, и реки, и лес.

И пока я обдумываю, как буду поднимать солнце, как потом загляну в его жилье, сзади внезапно слышится смех. Я оглядываюсь и на мешке вижу красный платок, а головы не вижу.

— А кто это на дармовщину прицепился к саням?! — кричу на платок, который прикрыл мой узел.

— Хи–хи–хи, — отзывается придушенный смех.

— Ну–ка, покажись — увидим, кого везем! — грозным делается мой голос.

— Это я, — поднимает голову Люба и так заливается смехом, что на ее платке начинает танцевать бахрома. Дальше школьница соскакивает с санок и аж качается от хохота.

— Так весело?

— Таки весело! — аж приплясывает Люба позади санок.

— Прилипала!

— От прилипалы слышу, — нисколько не обижается девушка.

— Откуда же ты взялась?

— Из хутора от своей тетки Софии иду, от той, которую похитил дядька Василий.

— Похитил?

— Ну да, потому что у них такая любовь была, как в песнях. А родители тетки Софии стояли не за любовь, а за богатство. Так дядька Василий ночью похитил ее в одной рубашке. И ничего живут себе, как люди… Я еще издали увидела тебя, подкралась, примостилась на санки, а ты даже и не услышал.

— Тоже мне вес, — пренебрежительно кривлю губы. — Сколько вас на фунт идет?

— И не задавайся! — подходит Люба ко мне и ухватывается рукой за веревку от санок.