Сергей Крутилин - Грехи наши тяжкие

Устроить Алексея, женить его было мечтой Прасковьи. Но об этой своей мечте она молчала.

— Я знаешь что забежал, мам? — Леша заглянул вслед за матерью на кухню.

— Чего?

— Хотел предупредить, что сегодня поздно приду.

— Всякий раз ты говоришь мне об этом. Я уже привыкла.

— Ты не обижайся, мам. Дела есть.

— Авось у тебя каждый день дела. А я думала, что хоть сегодня, ради праздника, пораньше объявишься. Небось отпустил бы Варгин. Думала, на огороде покопаешься.

Уж неделю, а то и больше, все соседи сажают картошку. А у Чернавиных пол-огорода еще не вскопано. Прасковья ругала всех, досталось от нее и Игнату: насажал по всему огороду яблонь. Если б их не было, можно б было огород вспахать. А теперь вот знай копайся между яблонями. Сам Игнат по причине своего увечья копать не может. А у нее, у Прасковьи, сил на огород не хватает. Утром, чуть свет, она бежит на ферму и пропадает там до самого обеда. Прибежит — надо мужиков накормить, в стойло сбегать, подоить Красавку, а там, гладишь, самой схватить что-нибудь надо. Не успела поесть — уд снова на ферму бежать.

Вся надежда была на него, на Лешу.

Но вот и он отломился, как отрезанный ломоть. «Некогда ему!» — подумала Прасковья.

— Хорошо, хоть сказался. Что ж, некогда так некогда. С этим ничего не поделаешь, — вздохнула она. — Родители теперь не во власти командовать детьми. Приходят, когда им надо.

Алексей помыл руки, даже нашел время — поласкался к матери.

— Мам, сделай мне яичницу.

— Что яичница для мужика? — удивилась Прасковья. — У меня щи есть. Сейчас разогрею.

— Не хочу.

— Как знаешь.

Прасковья поставила на газ сковородку и, поджидая, пока сковородка разогреется, открыла холодильник: чем бы еще угостить сына? Открыла и подумала: диво какое придумали люди — и газ, и холодильник! Бывало, в старину-то, обед приготовить час надо. Надо было таганок приладить в устье, костер развести да на нем картошки согреть или щи вскипятить. Щепки хоть и сухие, из запечья, но все равно возня с ними. Да и с керосинкой, поди, тоже суеты немало. От керосинки небось курам давать во двор не побежишь. За керосинкой как-никак пригляд нужен, не ровен час — зальет, огонь вспыхнет. Летом, бывало, только и пожары на селе от этих керосинок.

А газ — жги, не сожжешь.

Это все Тихон Иванович добился — и газ, и электричество в каждый дом провести. Раз электричество, то мужики мигом и холодильники, и утюги, и телевизоры разные приспособили. Ведь это о мужике по старинке говорят, что он несообразителен да неповоротлив. Небось что хорошо — он быстро соображает.

Сковородка зашипела. Прасковья разбила пяток яиц (старик прибежит, поест) — и, едва белок загустел, Леша уже схватил сковородку.

— Спешу, мам!

— В кино, что ли, пойдешь?

— Ты угадала, мы в кино идем.

— Вместе с Зинкой, что ль?

— Да.

— Так бы и сказал.

У Прасковьи все оборвалось внутри: сам признался, что с Зинкой идет.

За свою трудную жизнь она научилась сдерживать себя, не выказывать напоказ свои чувства. К тому же она не ждала, что сын сам признается во всем.

— Мам! — сказал он и потупил взгляд. — Я что хотел тебе сказать…

— Ну скажи, коли хотел.

— Я, кажется, женился. Готовь свадьбу.

Все помутнело в глазах Прасковьи спрашивать его про невесту, кто такая его избранница, было излишне: Зинка! Прасковья не хотела, чтоб сын видел ее растерянность и замешательство.

— Ну что ж, — сказала она и вышла из избы.

Перед окнами, на плетне, висели махотки — сушились на солнце. Прасковья стала снимать кринки и, лишь когда успокоилась, снова вернулась в избу.

Леша уже управился с яичницей, курил сигарету.

— Ну, я побежал. — Он надел куртку, но «молнию», застегивать не стал — спешил. А может, и не спешил. Просто в машине было жарко. Он готов был тут же бежать из избы, но, увидев погрустневшее лицо матери, подошел к ней. Без особого чувства, а так, для порядка, чмокнул Прасковью в щеку. — Ты не обижайся, мам. Мы еще обо всем поговорим: на какое время наметить свадьбу, кого пригласить.

— Мне что? Лишь бы тебе хорошо было, — сказала она, пряча свой взгляд от сына.

— Мне хорошо, — сказал Лешка и ушел.

Только за ним закрылась дверь, как на Прасковью навалилась такая усталость, что она не в силах была ни убирать со стола, ни готовить обед старику. Она села на лавку, опустила руки и сидела так, не зная, за что приняться.

20

— Прасковья, в стойло пора! — крикнул кто-то из баб и для верности постучал в окно.

Прасковья оглянулась: Клавка. Крикнула и, звякнув подойником, побежала в проулок.

Прасковья устало поднялась, повязала голову старым платком. Красавка, дуреха, не давалась доить, била копытом, если голова у хозяйки была не покрыта. Прасковья взяла подойник и, выйдя на крыльцо, набросила наметку. У них, в Загорье, наметкой закрывали избы, чтоб соседи знали, что хозяйки нет дома, отлучилась ненадолго.

Прасковья видела, как проулком, меж огородов, шли Клавка и Стеша Хитрова, шли не спеша, поджидая ее. Но ей не хотелось догонять соседок, слушать их пустую болтовню. Ей хотелось побыть одной, собраться с мыслями. Она думала о Леше: почему она не удержала подле себя сына? Что-то чудно получается: чем больше она старалась делать для него, тем он заметнее отдалялся от нее…

«Во всем виновата она — Зинка! — решила Прасковья. Она думала о Леше, ожесточалась против Зинки. — Уж лучше бы он остался в Москве. Легче было бы перенести удар: женился — и женился, на ком угодно, только не на Зинке. Глаза бы ее не видали».

Век наш такой, что ли, машинный или блажь какая в Алешку вошла, но только он с детства бредил этими машинами. Трясся весь от радости, когда ему, бывало, «бибику» дарили. Те, Фросины ребята, которые в войну выросли, — и без игрушек обошлись, людьми стали. А у Лешки машин этих было — пруд пруди: и пожарные, и самосвалы, и легковушки. Его сверстники еще в школу бегали, а Лешка уже слесарем по ремонту автомашин ходил. Мечтал Леша об одном — о том, как подрастет и Варгин его на машину определит. Никем не хотел работать, лишь бы дали ему шоферить.

Тихон Иванович тогда только сам в колхоз пришел, приглядывался к людям. Через какое-то время Леша на права сдал. Пристал к Варгину как банный лист: выделяйте мне машину! Тихон Иванович и выделил ему — старую полуторку, которая чуть ли не с военных лет стояла возле гаража. Леша больше возился с ней, ремонтируя, чем ездил, распугивая с дороги кур.

Он и в армии служил по этой же части — в автороте. Командир, бывало, не нарадуется на него. Письма родителям слал — и исполнительный ваш сын, и дисциплинирован, а самое главное — машину любит и знает.

«Исполнительный! — думала Прасковья, шагая по меже. — Это он в нас, Чернавиных, пошел. Яблоко от яблони небось далеко не падает. И отец у него человек обходительный, тихий».

В конце службы Леша прописал матери, что возвращаться в село не намерен. Он завербовался. Вербовщик был из самой Москвы, с автозавода. Прописку ему обещают по лимиту. «Правда, — горевал Лешка, — придется расстаться с баранкой, но не насовсем. Ведь работать-то я буду на конвейере — собирать эти самые автомобили. Поначалу, года три, придется потолкаться в общежитии, — добавил он. — А потом, когда придет время семьей обзаводиться, обещают квартиру. Вечерами буду учиться. При заводе есть вечерняя школа и даже техникум свой».

Прасковья сначала расстроилась: единственный сын — и тот из-под крова родительского убегает. Но потом, подумав, смирилась: что поделаешь с этой молодежью? Никто из них в колхозе-то работать не хочет. Вот хоть те же Игнатовы сыновья: и не учены уж очень, а все разбежались в разные концы. Старший, Иван, машинистом электровоза работает. Живет в Наро-Фоминске. Квартира у него хорошая: Прасковья была, видела. И деньги ему большие платят. Мишка — второй, значит, — на заводе, в Туле. А что же Леша ее — хуже всех, что ли, в колхозе-то оставаться, всю жизнь баранку самосвала крутить?!

Демобилизовался, значит, Алексей.

Приехал в деревню — возмужавший, подтянутый — с чемоданом под крокодилову кожу. А в чемодане подарки для отца и матери. Значит, подарками родителей одарил, гимнастерку свою с разными значками снял, хотел было свой старый костюм надеть, который до армии носил, — пиджак мал оказался.

Жизнь к тому времени наладилась. Дояркам платили хорошо. У Прасковьи свои сбережения были. Поехали они вместе с сыном в Туренино, зашли в раймаг, купили ему плащ, костюм — да не простой, какой-нибудь можайской фабрики, а венгерский, в клетку.

Осень. Засентябрило уже. Игнат с Прасковьей картошку в огороде копают, а Лешка разные свои значки нацепил — и «Водитель 1-го класса, и «За отличную службу», и «ГТО», — нагладился, начистился. С крыльца он видел, что отец с матерью надрываются — носят мешки. Сказал: «Да бросьте вы эту картошку! Зачем она вам?!» — и ушел на весь день.