Мечты сбываются - Лев Маркович Вайсенберг

— Верно это? — обращается судья к Ругя.

— Верно… — признает Ругя, опуская глаза. Шамси ободряется.

— А мальчика, товарищ судья, правда, шлепнул разок-другой, — он делает мягкий жест рукой, — так на то я отец. Разве ты, товарищ судья, не шлепнешь своего сына, если он того заслужит? Что ж до того, чтоб бить, как бьют некоторые отцы, — аллах избави! Не такой у меня сын, чтобы он в этом нуждался.

Шамси говорит уверенным тоном, с чувством собственного достоинства. Хабибулла предварительно инструктировал его, как вести себя на суде. Сам Хабибулла, однако, прийти на суд не решился: не пойдет ему на пользу, если узнают, что он выступает в защиту ковроторговца, своего тестя, да к тому же против женщины-азербайджанки, работающей в артели при клубе.

Судья приступает к допросу Ана-ханум, вызванной в суд в качестве свидетельницы.

В душе у Ана-ханум борьба: с одной стороны, ей хочется, чтобы суд постановил оставить Балу у Шамси — хороший урок получила бы младшая жена, а она, старшая, была бы за многое отомщена; с другой стороны, хочется, чтобы суд постановил отдать мальчишку матери — этим окончательно был бы изгнан из дому ненавистный дух младшей жены. Впрочем, руководствоваться в своих показаниях Ана-ханум приходится не своими желаниями — надо говорить так, как приказал муж.

— Мальчик для меня все равно как родной сын! — рассказывает Ана-ханум. — С того времени, как его мать связалась с этим клубом и сбежала из дому, я хожу за мальчиком как родная мать, кормлю его, одеваю.

— А что, по-вашему, плохого в том, что мать ходит в клуб? — спрашивает судья, чувствуя в тоне Ана-ханум неодобрение.

— Плохо ребенка своего забывать! — отвечает Ана-ханум.

Судья бросает взгляд на Балу. Мальчик не производит впечатления забитого, заброшенного ребенка — он хорошо выглядит, чисто одет. Быть может, он в самом деле в заботливых руках? Есть ли необходимость отдавать его на воспитание матери? Та, как выяснилось, живет у чужих людей, в маленькой комнатке, в углу. Лучше ли будет мальчику у матери? Вряд ли. Может быть, следует оставить его у отца?

Дело грозит принять дурной оборот для Ругя. Она чувствует это и волнуется.

Судья обращается к Бале:

— С кем хотел бы ты жить, молодой человек, — с отцом или с матерью?

— Обоих люблю… — отвечает Бала со слезами в голосе.

Присутствующие начинают взволнованно перешептываться, сморкаться.

Судья переходит к допросу свидетельницы Баджи.

Баджи откашливается.

Что она знает по этому делу? Что она может сказать? Очень многое. Она три года прожила в доме Шамсиева служанкой. Знает всех и все… Верно ли, что у отца мальчик сыт и одет? Верно. Против правды она ничего не скажет. Верно ли, что отец его не бьет? И это верно. Любит ли его отец? Наверно, любит — какой отец не любит своего сына!.. Только это еще не все! Знает она и то, что Шамси не отдает Балу в советскую школу, хотя мальчику скоро пойдет одиннадцатый год. Знает, что собирается Шамси, по совету муллы Абдул-Фатаха, отдать Балу в медресе, с тем чтоб отправить потом в Персию — в Неджеф или в Хорасан — и сделать ученым муллой. А зачем, скажите на милость, товарищ судья, быть Бале муллой? Муллой быть легко, человеком быть трудно — так ведь, кажется, говорится? Знает она еще и то, что не хочет Шамси учить Балу русской грамоте — опять же по совету муллы Абдул-Фатаха. Она сама когда-то была у Шамси в служанках, так вот, разбил он ей лицо в кровь и запер в подвал за то, что нашел у нее русскую книжку… Многое знает она, многое может рассказать!..

Баджи говорит горячо, страстно. Ее слова звучат обвинительной речью против Шамси.

Ругя смотрит на Баджи с благодарностью и восхищением: именно так сказала бы она сама, если б умела!

А Шамси с горечью думает:

«Это за то, что я ее, подлую, взял в свой дом и воспитывал как родной отец!»

— Вы, верно, родственница Ругя Шамсиевой? — спрашивает судья, обращаясь к Баджи.

— Переходя реку, спинами столкнулись! — отвечает Баджи, как принято говорить, когда хотят подчеркнуть полное отсутствие родства.

— А Шамси Шамсиев?

— Родственник… Вроде дяди… — отвечает Баджи нехотя.

Многое становится судье ясным после показаний Баджи. Он обращается к Ругя:

— Есть ли у вас достаточно средств, чтоб содержать и воспитывать вашего сына?

— Я работаю в мешочной артели при клубе, — отвечает Ругя.

Шамси восклицает с места:

— Да много ли она там зарабатывает? Гроши!

— Скоро будем зарабатывать больше — артель купила швейные машины, будем шить белье для красноармейцев и на продажу, — возражает Ругя, ободренная поддержкой Баджи.

— Заморит мальчика голодом, а у меня он сыт и одет! — не унимается Шамси.

— Мать своего ребенка не обидит, не беспокойся! — обрывает его Ругя.

— Ну и отец ему не чужой! — огрызается Шамси.

В пререкания вмешивается Ана-ханум:

— Такая мать, как ты, хуже чужой!

У каждой из сторон находятся сочувствующие. Завязывается спор, перебранка. Судья грозит удалить посторонних из зала. Ему едва удается восстановить порядок.

— На то у сына есть отец, чтобы сыну не голодать, — говорит судья, складывая бумаги. И суд удаляется на совещание.

В ожидании решения суда присутствующие ни на миг не прекращают перебранку.

Шамси, полагая, что суд стал на его сторону, бодро разгуливает по залу и громко разглагольствует:

— Правильно говорит судья: на то у мальчика есть отец, чтобы ему не голодать! Отец — это все!

Ругя молча, с заплаканными глазами, сидит в углу.

Баджи ободряет ее:

— Не торопись слезы лить, — правда будет на нашей стороне!..

Суд выносит решение:

«Передать мальчика Балу Шамсиева, года рождения 1913, на воспитание его матери Ругя Шамсиевой, обязав его