Всеволод Кочетов - Молодость с нами

Мелентьев называл одного сотрудника за другим, и Павел Петрович чувствовал, как из-под ног уходит едва было нащупанная почва. Некоторые характеристики Мелентьева совпадали с теми, которые дала Серафима Антоновна, но большинство его характеристик — это же катастрофа! — были обратно противоположны ее характеристикам.

Мелентьев, видимо, заметил недоумение нового директора и поспешил сказать успокоительно:

— Ты в общем-то, товарищ Колосов, не теряйся. Это хорошо, что ты ко мне пришел. Мы тебя поддержим, создадим тебе авторитет, рабочую обстановку. Только работай. А что же ты думал? Без трудностей не обойтись. А без поддержки трудности не преодолеешь.

Павел Петрович закончил свой рабочий день в одиннадцатом часу вечера. У подъезда его ждала темно-коричневая машина марки «БМВ», но Павел Петрович сказал шоферу, что у него болит голова и он пойдет домой пешком.

Он шел по незнакомым местам, глухими улицами, не совсем ясно сознавая, куда и как надо идти. Не этим были заняты его мысли. Он хорошо помнил тот день, когда его, молодого инженера, впервые назначили помощником плавильного мастера к мартеновским печам. Он не знал, что надо делать, с чего начинать, к чему приступать. И сколько же у него тогда оказалось добровольных и терпеливых наставников, учителей, консультантов! Подходили старые, молодые, мастера, бригадиры, просто рабочие, протягивали портсигар, кисет с махоркой, сложенную гармошкой газету, за перекуркой втолковывали, объясняли, показывали. Не забыл Павел Петрович и тот день, когда стал начальником цеха, а потом и еще один день — день назначения главным металлургом завода. И никогда у него не было такой тревоги, как теперь.

Он пришел домой озябший, к Олиному удивлению достал из буфета графин с водкой, налил в рюмку — выпил, налил еще — выпил; когда налил третью, Оля испуганно воскликнула: «Папа, что с тобой?» Она попыталась отнять у Павла Петровича рюмку, но быстрым движением он успел выпить и третью, подсел к столу и принялся жевать хлебную корочку.

— Папочка, что с тобой? — повторила Оля.

— Ну что — что! — развел руками Павел Петрович. — Трудно, вот что. Трудно. Назвался груздем, а в кузов-то пихают — и плохо.

— Папочка, ты мой милый, ты хороший! — Оля подошла, охватила голову отца руками и гладила его ладонью по щеке. Он сидел тихо, не шевелясь.

Потом она носила из кухни еду, они вместе ужинали; как она ни протестовала, Павел Петрович выпил еще две рюмки, стал кого-то ругать. Оля так и не поняла, кого.

Поужинав, он лег на кушетку и тяжело вздохнул. Оля села рядом.

— От Кости ничего нет? — спросил Павел Петрович.

— Дождешься от него, — ответила Оля. — Он только маме писал.

— Напиши Косте, Оленька, — сказал Павел Петрович. — Мы с тобой все-таки вдвоем, а он один. Ему тяжелее.

— Хорошо, напишу. — Оля помолчала. — Папа, — заговорила она снова, — ты можешь выслушать меня серьезно?

— Конечно, могу.

— Папа, я на днях была у Вари Стрельцовой.

— Ну, что там на заводе? — Павел Петрович сказал это, не открывая глаз.

— На заводе я не знаю, что. А вот Варе, мне кажется, очень тяжело жить. Она ведь в общежитии. Она какие-то работы для тебя делает. А вокруг танцы, романсы, гитары.

Павел Петрович открыл глаза.

— Для меня? — спросил он удивленно.

— Ну да, для тебя, еще по заводской работе. Она и говорила: зря, наверно. Но я не об этом. Я считаю вот что… Папа, ты можешь меня правильно понять?

— Конечно, могу.

— Папа, давай пригласим Варю к нам. У нас пять комнат… — Оля замерла и не без страха смотрела на отца, вдруг обозлится, начнет отчитывать: чужих людей, неизвестно кого… в дом! Черт знает что такое!

Но получилось все совершенно иначе. Павел Петрович сказал: «Пожалуйста, приглашай», — еще раз вздохнул, и Оле показалось, что он спит. Но он не спал, он думал о том, что это, пожалуй, не так уж и плохо, если Варя Стрельцова поселится у них: он будет всегда в курсе заводских дел, будет живое связующее звено с дорогой его сердцу жизнью завода.

Костя не спеша шел по дозорной лыжне. Шагах в пятнадцати за ним, с автоматом на груди, следовал ефрейтор Козлов. Лыжи скользили мягко и неслышно. Вокруг — на склонах распадков, на огромных вросших в землю гранитных валунах, на ветвях елей и сосен — толсто и пухло лежал неправдоподобно белый, никем и нигде не тронутый снег. Ни один след — ни лыжный, ни пеший, ни человечий, ни звериный — не должен пересекать дозорную тропу. А когда он пересек — так случилось вчера возле рухнувшей от старости березы, — то немедленно была поднята тревога на заставе и по следу отправился наряд пограничников с собакой.

Это был лосиный след. Люди, которые его обнаружили, ясно видели, что в снег вдавливались копыта большого зверя, а не подошвы человеческих сапог. И все-таки они сообщили о найденном следе начальнику заставы.

На границе нет ничего незначительного и не заслуживающего внимания, на границе ничто не принимается на веру, никто здесь не доверяет своему первому чувству. На границе все должно быть тщательно проверено и изучено.

На этот раз границу перешел зверь. Так в течение зимы случалось много раз. Но ведь могло случиться и по-другому; могло случиться, что, надев на ноги звериные копыта, через пограничную полосу крался бы и человек с кольтом в кармане, с запасом патронов к нему, с ядовитыми ампулами в тайниках одежды, с адресами явок и инструкциями для резидентов, заученными наизусть.

Костя Колосов, лейтенант пограничных войск, служит на границе совсем недавно, с осени. За четыре с лишним месяца еще не было случая, чтобы границу на их участке перешел человек. Но у Кости уже родилось и с каждым днем крепло то чувство, которое комендант участка подполковник Сагайдачный называет чувством границы, когда ты в любую минуту суток, даже во сне, ждешь, что вот на границе появится чужой, и тогда ты во что бы то ни стало, любой ценой, вплоть до цены своей жизни, должен его задержать.

Солнце, отражаясь от снега, слепит. В затишье оно начинает припекать и на стволах сосен, возле комлей, на валунах с южной стороны снег набухает, плавится, из-под него лезут седые жесткие мхи. Иной раз негромко ухнет в лесу, и там, где ухнуло, взметнется светлое искристое облачко. Вглядывайся в том направлении, напрягай слух. Кто ж его знает, отчего с еловых лап сполз и рухнул вниз тяжелый снежный пласт — то ли солнце его подточило, то ли по иной какой причине, не промахнись тут, пограничник!

Взойдя на пологий холм, Костя остановился. Остановился и Козлов. Линия редко расставленных полосатых столбов бежала с пригорка вниз к длинному узкому озеру; за озером снова виднелись столбы, подымающиеся на следующий холм, и там уже был участок другой пограничной заставы.

На западной оконечности озера тесно стояло большое селение, над ним возвышалась островерхая кирка. Костя слышал брякающий и печальный звон ее колоколов. Этот звон напомнил Косте первый день его выхода на границу…

Когда подполковник Сагайдачный в тряской двуколке привез Костю на заставу и представил его начальнику заставы капитану Изотову, стояла глубокая осень, начинался ноябрь, и дожди нещадно поливали и так пресытившуюся влагой землю. В природе шло как по расписанию: дождь начинался в полдень, сила его к ночи нарастала, ночью он буйствовал уже вовсю и утихал только к рассвету; на рассвете небо очищалось, холодно голубело, чтобы к полудню снова окутаться тучами и ударить дождем.

Не помогали ни высокие сапоги, ни плащи, ни капюшоны — люди с границы возвращались до нитки мокрые; днем и ночью трещали еловые дрова в сушилке, днем и ночью сушились на ней шинели, портянки, гимнастерки, фуражки. Повар круглые сутки держал в котлах горячую пищу и огненный, крутой кипяток для чая. «Пограничная погодка!» — говорили солдаты вечерами, вглядываясь в черные окна, за которыми под плотными тучами и в яростном дожде было так темно, что даже на дворе можно было столкнуться лбами, не говоря уж о лесных тропах. На границе было напряженно, усиливались дозоры и удваивались секреты.

В первый же день своего приезда сюда Костя рвался выйти на границу. Он с завистью смотрел на каждого возвратившегося из лесу солдата, промокшего до пуговицы на белье. Но в первый день его на границу не послали. Капитан Изотов знакомил его с участком, который охраняла застава, с системой сигнализации, с аппаратурой, поднялся вместе с ним на наблюдательную вышку, которая стояла во дворе заставы. С вышки в мощный бинокль далеко была видна сопредельная сторона. Там, за границей, тоже стояла вышка, и на ней тоже поблескивали оптические стекла. Косте был неприятен чужой соглядатайский глаз, устремленный, как ему казалось, прямо на него. А на Изотова это уже давно не производило никакого впечатления. Он заставлял Костю рассматривать в бинокль то лощинку, затянутую туманом, то дорогу, по которой никто никогда не ездил, то непроходимый частый ельник. Костя рассматривал, капитан Изотов объяснял ему, что это наиболее опасные места на границе и за ними нужно особо внимательное наблюдение. Начальник заставы знал очень многое о жизни на сопредельной стороне, он знал там все ближайшие к границе селения, знал обычаи и привычки жителей. «Вот поживете у нас годик-другой, и вы, лейтенант, узнаете, — говорил капитан Изотов. — Глаза, да слух, да умение сопоставить виденное и услышанное, да еще умение делать выводы из этого — основной источник знаний пограничника».